Культура и религия

  Государственный комитет по рыболовству  РФ 

  АСТРАХАНСКИЙ  ГОСУДАРСТВЕННЫЙ  ТЕХНИЧЕСКИЙ

  УНИВЕРСИТЕТ 
 

  Институт  Экономики 
 

  Курсовая  работа 

  По  дисциплине: Культурология 

  Тема: Культура и религия 
 
 
 
 

  Выполнил:

  Студент группы 156

  Серегей

  Проверил:

  Д.Э.Н, О.К.

       Две крайности в оценках религии в ее отношении к культуре  

     В отношении к культуре религию, религиозную  веру рассматривают по-разному. Существует атеистическая позиция, согласно которой  религия – это мракобесие, “опиум народа”, “духовная сивуха”, выражение и результат слабости человека, его невежества, бескультурья. Даже если это не воинствующий атеизм (типа ленинского), то все же считается, что культура не нуждается в религиозной вере, что нравственность не только не обосновывается, но и не поддерживается верой, что бог или не существует вовсе, или это – некая догматизация идеалов, которая не обязательна для разумного, просвещенного, цивилизованного, культурного человека.

     Б. Рассел, утверждавший, что нормальному  культурному современному человеку не нужна вера в бога, сохранил бы из религии кое-что полезное для введения в рамки поведения людей.

     Но  его рассуждения о религии, лишенной бога и догм, религии, не основанной на вере, – не оставляют ничего религиозного в такой “религии”. Не единожды высказывалось мнение, что человек, его возможности, могущество его разума умаляются религиозной верой.

     А вера эта, к тому же, и впрямь нередко  догматична и фанатична в своих  установках, предписаниях и проявлениях. Различные церковные организации  много раз ополчались на свободный поиск ума и сердца, пытались так или иначе ограничить духовную свободу.

     Такова  одна из крайних позиций. Но есть и  другая. Та, при которой считают, что без веры, и именно без религиозной  веры, нет и не может быть настоящей  культуры. Так, И. Ильин писал, что возможна нехристианская культура, но совершенно невозможна культура безбожная, ибо: “...культура творится не сознанием, не рассудком и не произволом, а целостным, длительным и вдохновенным напряжением всего человеческого существа, отыскивающего прекрасную форму для глубокого содержания...”. А это возможно, только когда инстинкт человека “приобщен к духовности в порядке любви и веры. Вера есть духовный язык инстинкта”. Ж. Маритен отмечал, что культура есть произведение духа и свободы, присоединяющих свое усилие к природному, и “Поскольку это развитие не только материально, но и принципиально морально, само собой разумеется, религиозный момент играет здесь главную роль...”.

     Вера  при этой позиции рассматривается  как смыслообразующая ценность, как  то, что придает смысл и непреходящую ценность всему остальному в жизни: “Религия есть, прежде всего, настроение; она дает абсолютную основу для наших идеальных оценок (вернее, есть сама не что иное, как осознанная до конца вера в идеальные ценности), согревает и освещает высшим смыслом всю нашу жизнь”. Тогда вера не обязательно противопоставляется разуму, науке. Макс Планк считал, что религия и естествознание не исключают, а “дополняют и обуславливают друг друга”.

     Такая религиозная вера существует прежде всего как вера в Бога. Именно Бог выступает как высшая ценность: как абсолютная истина, абсолютное добро, абсолютная красота, как смысл человечности и человеческой свободы и, в то же время, как ее высший предел. Религия, вера в Бога оказывается при этом выражением живого человеческого чувства, возможности и необходимости единения людей, основанного на идеалах святости, справедливости, любви, милосердия. Только в отношении к этой наивысшей ценности являются ценностями все остальные блага жизни и культуры. И если религия окончательно не формализовалась, то эта сверхценность не просто абстракция идеалов, а нечто живое, действующее, переживаемое и, чаще всего, персонифицируемое. Люди с этой сверхценностью могут вступать и вступают в самое непосредственное общение, коллективное и личное, интимное. И поскольку эта суперценность обычно воплощает в себе (или определяет) все действительные ценности данной культуры, то люди могут как бы непосредственно взаимодействовать с ценностями абсолютными и вечными – добром, красотой, истиной, справедливостью. Люди, которые не вечны, не абсолютны ни по отдельности, ни все вместе, со всеми их делами, заботами, ценностями.

     Таким образом, бренность, временность человека и человеческой культуры вроде бы преодолеваются через связь с  Богом, которая придает смысл вечного – временному, непреходящего – бренному. Религия, при таком ее понимании, столь же очевидно является не просто феноменом культуры, а ее определяющим и смыслообразующим моментом.

      Религия и ее ценности на разных уровнях  культуры 

       То, о чем шла речь выше, это  идеальное бытие и понимание  религии. В реальности связь  человека с Богом не вовсе  непосредственна и далеко не  всегда внутренне, и, зачастую, противоречива. Нет абстрактной  религии. Она обычно выражена  в определенных действиях, обрядах, ритуалах, культах; чаще всего опосредована теми или иными религиозными организациями (объединениями жрецов, церковью и т. д.); осуществляется через посредников: шаманов, пророков, священнослужителей. Связь эта воплощена в определенных ценностях – святынях (священные предметы, храмы, иконы, мощи), которым поклоняются верующие, а также в священных символах, таких, как крест в христианстве.

     Исторически выработаны разнообразные формы, в  которых выступает священное  содержание, обретшие общезначимость для каких-то групп верующих. В любом религиозном сообществе существуют представления и предписания, заповеди, касающиеся того, как должен верующий вести себя, поступать в жизни, в его взаимодействиях с миром, с другими людьми. При этом религиозные моменты жизни, так или иначе, связаны с существующей эстетической и художественной культурой (в том, что касается форм выражения и воплощения религиозности в религиозных сооружениях, действиях, текстах), а также с моралью, нравственностью (в том, что имеет отношение к нормам поведения, оценке и самооценке намерений и действий).

     Все эти опосредования и связи  достаточно прозрачны и просты тогда, когда речь идет о родоплеменных  божествах. В первоначальных моментах существования и культуры, и религии  как элемента культуры – нет или почти нет зазора между внешним и внутренним, внутренним содержанием и его внешним выражением.

     Зазор есть только между верованием рода, племени, к которому я принадлежу, и верованиями других, чужих, тех, которые не принадлежат к этой вере. Связи религиозных элементов жизни с эстетическими и нравственными ее элементами поначалу тоже вполне органичны, хотя и бедны, ибо, по-видимому, исходно просто нет в отдельности ни религиозной, ни нравственной, ни эстетической сфер культуры.

     Все многократно усложняется, когда происходит оформление в отдельности религии, морали, науки и искусства и когда становится возможным их противопоставление друг другу: разрывы между красотой и верой, верой и нравственным чувством, верой и знанием. Когда Божество, с одной стороны, обретает более личностный характер и образ, а с другой стороны – все в большей мере становится Богом не этого малого сообщества, а в отношении к большим группам населения или даже ко всем людям. В то же время не ко всем, ибо возникает разнообразие не только религий, но и сект и течений внутри каждой из них. Поэтому очень трудно говорить о культурном смысле религии вообще. Проще это сделать применительно к низшему уровню культуры. На этом уровне любая религиозная вера прежде всего полезна, удобна, выгодна для человека. Она необходима для комфортности его жизни, престижна в его кругу, может способствовать его успеху. Человек будет, скажем, ходить в церковь, молиться, выполнять религиозные обряды и даже вести себя в соответствии с божественными заповедями потому, что ему от этого лучше живется. Лучше в смысле удовлетворения не слишком высоких жизненных потребностей. Но в тех случаях, когда религиозные предписания начнут мешать его делам, его комфортному бытию, они легко могут быть отринуты, проигнорированы. Бог, религиозные святыни, заповеди для человека, находящегося на этом уровне культуры, выступают в качестве значимостей в определенных смыслах и до определенного предела. Они – не высшие в его иерархии ценностей и не самоценны. Их значимость ограничена их полезностью в отношении к утилитарным потребностям. И все, даже самые яркие, проявления религиозности в таком случае – обычно внешне, формальны. И даже спасение собственной души оказывается менее ценным, чем хорошие условия земной жизни.

     На  втором уровне религиозная вера выступает как раз в ее самоценности. Человек испытывает потребность в Боге, в вере в него, безотносительно к жизненным благам. Он искренне верует.

     Бог для него – действительно высшая ценность, а религиозные ценности – приоритетны в отношении ко всем другим. Религиозная вера во всех ее проявлениях выступает как нормальное бытие. Вера, жизнь в вере, ощущаются и осознаются как естественная норма.

     Религиозные обряды, ритуалы выполняются в  соответствии с этим.

     Религиозные заповеди, предписания воспринимаются в качестве обязательных для выполнения, ибо это ведет к спасению души, которое более ценно, чем удовольствия или практический успех.

     Более того, человек верит в то, что  долг его, как и долг других людей, не только самому глубоко веровать, но и по мере сил содействовать укреплению веры. Такой человек знает, что и для своего, и для всеобщего спасения он должен быть милосердным, проявлять любовь к ближнему, противостоять греху и соблазнам, ведущим к нему. Он, в общем, стремится жить по-божески, и у него бывают угрызения совести, если он сознает, что согрешил, отклонился от правильного пути жизни.

     На  этом уровне возможна действительная истовость веры, которая может  доходить до фанатизма и в отношении  к себе, и в отношении к другим. Вера на этом уровне требует всего человека.

     Конечно, не все верующие этого уровня становятся отшельниками, монахами, святыми или  религиозными фанатиками. Но и у  обычных верующих этого уровня культуры нередки проявления религиозной  нетерпимости, догматизма, когда, например, высшей ценностью оказывается буква, а не дух Священного Писания, сама заповедь, диктующая норму поведения, а не живой действующий человек.

     Именно  на этом уровне религиозная мораль и религиозное искусство считаются  высшими в сравнении с любыми светскими проявлениями нравственной и эстетической культуры. И вообще, для людей этого уровня весь смысл жизни и культуры сосредоточивается в Боге и вере в него, причем, что очень важно, не просто в вере, а в конкретной вере, в конкретной религии (христианской, исламской или другой).

     На  этом уровне вера как долг, как норма, как осознаваемая высшая ценность может  входить и входит в противоречие с чувствами, желаниями, стремлениями человека, которые истолковываются  другими или же им самим как  грешные, ведущие к ослаблению веры. И эти желания, стремления, чувства оказывается необходимо подавить во имя веры. Точно так же в этом случае оценивается человеком отношение других людей к Богу и к вере.

     Исходит при этом человек не из себя, не из глубины своей души, а из того, что ему диктует религиозная норма, более или менее внутренне принятая им. Всякое отступление от нормы, расхождение с ней ощущается как конфликт, который необходимо разрешить в пользу нормы, ибо иначе слабеет и теряется вера, разрушаются ценности – святыни и душа оказывается в смятении. Преодолевать конфликты помогают ритуалы, традиции. Атмосферу нормы, долженствования, устойчивость верований укрепляют существующие религиозные организации. Человека стараются не оставлять один на один с Богом.

     Значение  внешних религиозных форм, традиций, ритуалов в этом смысле огромно. Правда, эта же внешность ведет к возможности выхолащивания содержания веры, к ее массовой ритуализации, к формализации, рационализации. Зато она ограждает от опасности чрезмерной индивидуализации веры, от искажений, отступлений от нее, и, в конце концов, от ее исчезновения.

     На  высшем уровне культуры религиозная  вера как раз индивидуализована, глубоко содержательна и духовно  высока. Бог на этом уровне – это  возвышенный идеал и самая  глубокая доминантная ценность человека. Вера выявляется прежде всего как чувство осмысленности жизни, ее продолженности в вечность. Речь идет об осмысленности жизни вообще и, в частности, собственной жизни, направленной к Богу. Направленной не потому, что так удобно человеку, не потому, что такова норма его бытия, а потому, что таково его искреннее желание, внутреннее стремление. И эта направленность к Богу обща, но не абстрактна. Для христианина, например, она выражена в любви к людям. Идеал веры на таком уровне воплощен в образе Иисуса Христа, Богочеловека.

     Высококультурный  христианин должен быть подобен Иисусу, для которого не было ни эллина, ни иудея, а были люди, для которого человек  был дороже всякого ритуала и  буквы закона ( не человек для  субботы, а суббота для человека), который учил тому, что Бог есть Любовь, который проповедовал терпимость, кротость (но не слабость!), человечность, милосердие. И милосердие опять-таки истинное, не как исполнение христианского долга, а как желание, веление сердца. Милосердие не ради собственного спасения, а из любви к ближнему ( даже если он враг твой). В образе Христа явлена нравственность, в которой главное не нормативная сторона (хотя она и есть), а совесть, нравственное чувство, обращенное внутрь, не позволяющее судить других, прежде чем судишь самого себя.

     Если  человек выходит на уровень религиозной  культуры, близкий к этому, то он не оказывается в противоречии с  культурой светской (высшего уровня), с нравственной и эстетической культурой, ибо в полноценной религиозной  культуре важны не формальные моменты ритуала, текста и веры, а реальная очеловеченность жизни, чувств, намерений и действий человека. И в таком случае неверующий тоже может жить по-божески, не думая об этом, не зная, не ощущая этого.

     Для такого уровня религиозной культуры характерна внутренняя устремленность человека к единению с Богом, к слиянию с ним. Но, во-первых, такого уровня, если и достигают, то немногие. Во-вторых, и у этих немногих возникают сложные и порой трагичные проблемы. Люди, хотя бы приближающиеся к такому уровню культуры, часто вступают в противоречие с официальной религиозностью, с церковью, религиозной традицией.

     Их  вера оказывается слишком индивидуализованной, не укладывающейся в привычные рамки. А это всегда вызывает у окружающих опасение и нередко трактуется как гордыня и ересь.

     Человек описываемого уровня культуры остается как бы один на один с Богом, без  посредников-священнослужителей. Но стремление слиться с Богом и жить по-божески  в небожеском мире и в одиночку – трагично во всех отношениях. Очень остро это чувствовали датский мистик XIX века Серен Кьеркегор, а позже, в ХХ веке, немецкий философ Мартин Хайдеггер. Невозможность слиться с Богом, невозможность жить в этом земном мире по истине мира другого, запредельного, приводит к порывам отчаяния, к глубокой, хотя и мудрой скорби. Неприятие рационального, рассудочного отношения к Богу (христианства профессоров, как это назвал Кьеркегор) усиливает моменты иррационализации и мистизации веры.

     Конечно, дерационализированная вера – в  большей мере вера. Но в иррациональности, мистичности, человек с его разумом и логикой начинает теряться. И, что еще важнее, у него остается только одна возможность общения с Богом и другими верующими – мистическая связь, суть которой, действие которой невыразимы в обычной логике слов и понятий. Все выходит на грань не слишком ясных ощущений. Но жизнь духа не состоит только из неясного, а поведение, поступки – конкретны и только странным образом соотносятся с внутренним состоянием человека. Всякая форма религиозности расплывается и утрачивается. И в формальном плане в религии остается мало религиозного. Но форма ведь не бессодержательна, не бессмыслена. Религиозность, утрачивая форму, утрачивает и содержание, как-то сливается со светской всечеловечностью. Бог выступает как идеальное выражение общечеловеческих Добра, Красоты, Истины в их внутренней самоценности для человека. Бог оказывается как бы внутри, и уже не сам ли человек оказывается Богом? Или отношения с Богом оказываются невозможными в силу того, что он – непостижим, непредсказуем, недоступен. И “мыслящему тростнику” (Б. Паскаль) остается только склониться перед его неизвестной волей. И непонятно, имеет ли Бог отношение к человечности, к человеческим ценностям и смыслам. Тогда намечается переход к слепой вере, которая якобы сама по себе есть свет для избранных, для тех, кого Бог сподобил. Но что же остается другим людям? При любом из выше отмеченных “или”, религия становится все менее конкретной: менее христианством, менее исламом, и т. д., а более – верой в бога (или нечто высшее) вообще. В мире уже давно появились ростки тяготения к этому. В ХХ веке они выразились в экуменическом движении, цель которого – единение разных церквей: “Mы уверены, что экуменическое движение, хотя и христианское по происхождению, должно стать движением всех религий в стремлении к единению”. В цитируемой книге приводится заявление Свами Вивекананды: “Мы, индуисты, не просто терпим мы отождествляем себя с любой религией, молясь в мечети с мусульманами, поклоняясь огню с зороастрийцем и преклоняя колени перед крестом с христианином”. Но вся цитируемая книга представляет экуменическое движение как очевидную и опасную ересь. Ревностные католики, православные, мусульмане считают экуменические идеи ложными и вредоносными. Пока что различия религий кажутся очень важными, особенности каждой – принципиальными для верующих. Возникала и существует не религия вообще, а определенные верования, которые так или иначе соотносятся с конкретными культурами, выражая, а в чем-то и порождая их особенности и особенности культуры в целом.

      Религиозные верования  в процессах становления  цивилизации и  культуры 

     В самую древнейшую эпоху, когда человек  еще становился человеком, уже существовали некие предметы, объекты, которые  трудно назвать божествами в более  поздних смыслах, но которые были значимы для жизни людей ничуть не менее, чем боги, и которые являлись предметами веры и поклонения, хотя и не безусловного (тотемы, фетиши, талисманы, обереги, амулеты и т.

     Любые предметы из окружающей среды, наделенные особой способностью воздействовать на человека, на его жизнь, действия.

     Это могли быть священные животные или  растения, и духи, добрые или вредоносные, в том числе и духи предков.

     Появление веры в так называемые “потусторонние”, сверхъестественные силы нередко пытались позже объяснить слабостью человека перед силами природы, его зависимостью от них, страхом, невежеством. Что-то от истины в такого рода объяснениях есть, но именно что-то и не более. Дело в том, что первичные верования вовсе не являлись верой в потустороннее и сверхъестественное. Древнейший человек характеризовался очень слабой выделенностью из природы, слабой противопоставленностью ей. Фундаментальное различие в отношении современного и древнего человека к окружающему миру состоит в том, что для современного – мир явлений (именно окружающий!) есть в первую очередь “Оно”, а для примитивного, древнего человека он есть “Ты”.

     Современный человек различает мир одушевленный и неодушевленный, живой и неживой. А для древнего человека – неодушевленного  мира не существовало. Жизнь была везде: в человеке, звере, растении, камне, в ударе грома, блеске молнии, шуме ветра. “Оно” может рассматриваться как элемент, часть группы, ряда предметов или событий. И тогда предметы и события могут восприниматься в качестве схожих и управляемых общими или особыми закономерностями, которые делают поведение объектов предсказуемым (одинаковые удары грома и вспышки молний). А вот “Ты” – уникально, имеет непредсказуемо личностный характер. “Ты” проявляет себя, свою волю и вовлекает все существо человека в двусторонние отношения. Известно, что туземец готов укусить камень, о который споткнулся, стрелу, которая его ранила. Различия между живым и мертвым, действительным и иллюзорным, между обычными впечатлениями и снами, галлюцинациями – почти несущественны. Все живет, действует и имеет самостоятельное конкретное существование.

     Поэтому и верит человек не в сверхъестественное, а во вполне естественное вмешательство  разнообразного “Ты” в его жизнь.

     Священные предметы (а также божки и духи древности) – это существа, находящиеся рядом с человеком, существа, с которыми он связан органично и имеет довольно свойские отношения (может и обругать, и высечь, и отбросить). Есть, конечно, и страх и опасение, но есть и другое: попытки разнообразно использовать в своих интересах волю и характер этих существ (через магию, колдовство, ритуал и т. д.). Как пишет Ф. Кликс: “В колдовстве будущее событие даже не предсказывается, а вынуждается: жертва умиротворяет сердитых богов, и потому они посылают дождь или удачу на охоте”.

     Родоплеменная организация жизни людей постепенно, по мере своего развития, несколько  изменила характер верований. Возникли устойчивые культы и ритуалы. Причем при закреплении их закреплялись отличия в культах и ритуалах одних групп людей от других. Развитие веры в единых для рода или племени животных или растительных предков, с одной стороны, отразило возникшую социальную организацию, а с другой, само явилось социально организующим и цивилизующим моментом. То же можно сказать и о культе вождей и о выделении жрецов (шаманов, колдунов), как особых людей, общающихся с предками и духами. Шло постепенное относительное отделение мира людей от другого, окружающего их мира, а также мира этих людей от мира людей других. Появились представления о своих и чужих предках, божках, духах и об их возможных столкновениях, о большем или меньшем их могуществе.

      Религия и культура древних цивилизаций 

     Все вышеуказанные моменты дополнились, обогатились и углубились при  становлении древних государственных  цивилизаций. Отделенность конкретного социума от остального мира закреплялась и закрепляла этносы при их формировании. Люди создавали свой особый (в чем-то уже искусственный) внешний мир и начинали осознавать свою выделенность из природы и отдельность от других людей. Древние египтяне преобразовали, окультурили долину Нила, и уже различали, с одной стороны, “людей”, а с другой не только животный и растительный мир, но и ливийцев, азиатов, африканцев. Люди отличались и от богов, ибо людьми считались те, кто жил в Египте, одевался и вел себя поегипетски.

     В то же время от древности долго  оставалось представление о том, что люди, боги и другие элементы вселенной – единосущностны. Небо могло мыслиться и как корова и как женщина. Бог мог предстать  в виде сокола, крокодила. Все явления природы были разными, но имели как бы одну основу и могли переходить из одного состояния в другое. И мерки человеческого поведения становились точкой отсчета для понимания внечеловеческих явлений лишь потому, что они были известнее, ближе, понятнее. И боги вели себя, как люди, бывая то благосклонными, то враждебными, то равнодушными.

     Такого  рода религиозные верования развивались  повсеместно как элементы всех древних  цивилизаций. Но были ли сами эти верования  цивилизующими? Видимо, да. Ведь они  были своеобразным выражением освоения человеком природы, ее осмысления и использования, моментом регуляции отношений с ней и вообще появления человеческого, в отличие от природного.

     Верования помогали жить людям, свободным от инстинктивных  программ поведения. Они помогали взаимодействовать с окружающей средой и упорядочивать отношения между людьми внутри сообществ. Верования задевали ориентиры поведения и, оформляясь в культы, ритуализуясь, традиционализуясь, формировали саму жизнь сообщества и жизнь индивида в сообществе. Жизнь уже в отстраненности от мира как “Ты”, который преобразовывался в мир как “Оно”.

     Таким образом, верования стали элементом  устойчивости человеческих отношений  с миром и, в то же время, формами (ритуальными, церемониальными, культовыми) цивилизованной жизни, отличной от животно-растительного существования и, все более, от первобытнодикого. И в этом смысле процессы цивилизации и окультуривания жизни в общем совпадали, т. е. верования были моментом становления и цивилизации и культуры.

     Это очевидно, если иметь в виду витальный уровень культуры и появление в жизни людей религиозных ценностей как значимостей, как того, что почитается, что (как кажется) обеспечивает успех в деятельности, что поддерживает саму человеческую жизнь.

     Почти совпадали в своем становлении цивилизация и культура (применительно к верованиям) и в том, что касалось специализированного уровня культуры и ее ценностей как норм бытия. Специализированный уровень культуры в сфере верований уже в доцивилизованные периоды проявлялся в деятельности шаманов, колдунов, а отчасти и родоплеменных старейшин и вождей. Позже, в древних цивилизациях, то же самое было реализовано более системно в профессиональном статусе жрецов, служителей храмовых культов. Появляются люди и организациипосредники между религиозными ценностями и другими людьми: земледельцами, скотоводами, воинами. Отношения с религиозными ценностями – значимостями закрепляются в традициях, нормах поведения, особых формах бытия. Верования действуют через исполнение предписанного, должного, через соблюдение норм, следование традиции, совершение ритуалов, проведение церемоний, исполнение обрядов. Посредники-священнослужители лучше, чем другие, знают необходимые формы проявления верований, обеспечивают практическую сторону их реализации, трактуют их смысл. Для остальных культ и религиозные предписания выступают как должное, что должно выполняться, чему должно соответствовать поведение, чем должно определяться отношение к миру, к другим людям и к божествам. В этом смысле религиозные формы жизни выполняют цивилизующую роль, упорядочивая жизнь.