Аистотель «О материи и форме»

   Аристотель

   «О  материи и форме»

   Санкт-Петербург

   2007

   Краткая биография 
 

   Аристотель  родился в 384/383 гг. до н. э. в Стагире, на границе с Македонией. Его отец по имени Никомах был врачом на службе у македонского царя Аминта, отца Филиппа. Вместе с семьей молодой Аристотель жил некоторое время вблизи царских чертогов в Пелле, наблюдая придворную жизнь. Восемнадцати лет отроду, став сиротой, в 366/365 г. он прибывает в Афины, чтобы поступить в Платоновскую академию, где он и созрел как самобытный философ, на что понадобилось добрых 20 лет. Он оставался в стенах Академии вплоть до смерти Платона. Определенно, в течение этих лет Аристотель хорошо усвоил платоновские принципы, защищая их и одновременно подвергая критике, пытаясь придать им новое направление. "Земную жизнь пройдя до середины", т. е. в 347 г., в год смерти Платона, наш герой покидает Академию, поскольку Спевсипп придал школе направление, во всем иное, нежели того хотел уже созревший духовный мир Аристотеля. Он оставляет Афины и направляется в Малую Азию. 

   С этого  времени он живет в Ассе с другом по Академии Ксенократом, где они с платониками Эрастом и Кориском основывают свою школу под покровительством Гермия, тирана города Атарнео в Азии. В Ассе он остается почти три года и женится на некоей Пифиаде, затем уезжает в Митилену на о.Лесбос (возможно, его склонил к этому Теофраст, родившийся на этом острове; ему было суждено стать последователем Аристотеля). Этот период жизни Аристотеля необычайно важен, ибо им были прочитаны курсы лекций по философии, а в Митилене еще были проведены в творческом союзе с преданным перипатетиком Теофрастом естественнонаучные исследования. 

   С 343/342 г. начинается новый период жизни  Стагирита. Его требует ко двору Филипп Македонский и поручает ему воспитание своего наследника Александра, человека, судьбой уготованного перевернуть новую страницу в истории Греции. Мы не так много знаем об отношениях между этими великими людьми, полководцем и философом, коих фортуне угодно было связать. Известно, что Аристотель разделял идею объединения греческих городов под македонским скипетром, но вряд ли он принимал идею эллинизации варваров и приведения их к единому знаменателю с греками. Политический гений его ученика открыл исторические перспективы, настолько новые и дерзкие, что они и не снились учителю в свете философских и политических категорий, которые по сути своей были достаточно консервативными, и даже временами с оттенком ретроградства. При македонском дворе Стагирит оставался до тех пор, пока Александр не взошел на трон. т.е. примерно до 336 г. (возможно, также, что он вернулся в Стагиру раньше, в 340 г., т.к. его ученик был слишком уж занят своими приготовлениями к походам). 

   Наконец, в 335/334 г. Аристотель вернулся в Афины, где снял в наем несколько зданий вблизи храма в честь Аполлона Ликейского, откуда пошло наименование школы - Лицей. А поскольку свои лекции Аристотель читал, прогуливаясь по тропинкам сада, школа стала называться Peripatos - от греч. - прогулка. В Лицее, противопоставлявшем себя на какое-то время Академии, прошли наиболее плодотворные годы Стагирита, годы завершения и систематизации его философских представлений. 

   В 323 г. до н.э. умер Александр, это событие вызвало сильную антимакедонскую реакцию в Афинах, что не могло не затронуть и Аристотеля, учителя великого монарха. Формально ему было предъявлено обвинение в "безбожии", поскольку он сочинил гимн в честь Гермия в выражениях, подобающих лишь богам, но не смертным. Философ был вынужден бежать в Халкиду, где у него было поместье, оставив Теофрасту управление Лицеем. После немногих месяцев ссылки он умер в 322 г. до н.э. 

   Аристотель  о материи и форме 

   Начало  систематическим исследованиям  идей материи и формы положил  Аристотель, причем в его философии  они имеют фундаментальное, первостепенное значение. Он же заложил основу понимания  их как логических категорий, хотя и  не отрефлексировал этого обстоятельства.  

   Субстанция  вообще, полагали натуралисты, состоит  из материальных элементов (первоначально). Платоники видели ее в форме. Здравый  смысл, как кажется, ищет субстанцию в индивиде и в чем-то конкретном, сделанным из формы и материи  одновременно. Кто же прав? По Аристотелю, правы все и никто в том  смысле, что каждый из ответов, взятый отдельно, однобок и частичен, напротив, вместе они, будучи согласованы, дают истину. 

   1) Материя  (hyle [218] - гиле, от греч. - лес как строительный материал) есть начало, без сомнения, образующее реальность чувственно воспринимаемую, в этом смысле, она - "субстрат формы" ( дерево - субстрат формы дома, глина - субстрат чаши). Теряя материю, мы теряем весь чувственный мир. Но материя сама по себе - это недетерминированная потенциальность. Стать чем-то определенным и актуализироваться она может, лишь приняв форму. 

   2) Форма  же, напротив, поскольку она определяет, актуализирует, реализует материю,  образует "естьность" всякой вещи, т.е. то, что есть ее сущность, а потому - это субстанция в полном смысле слова (которую на латинский переводили так: quod quid est, quod quid erat esse); греч. eidos - форма. Однако это не Платонова форма Гиперура-нии, но внутренне присущая самой вещи форма (форма-в-материи). 

   3) Эта  композиция материи и формы,  которую Аристотель называет "synolos", [238] и есть субстанциональность, объединяющая начало материальное и начало формальное. 

   Материя 

    Понятие  материи было введено не им. Он же писал: "Из тех, кто первые занялись философией, большинство считало началом всех вещей одни лишь начала в виде материи: то, из чего состоят все вещи, из чего первого они возникают и во что, в конечном счете, разрушаются, причем основное существо пребывает..." /2, с.23/. Аристотель понимал начальную материю как, то, из чего первого состоят вещи. Здесь две идеи: материя это то, из чего вещи состоят, и это - первоначало. Первые натурфилософы искали именно первоначало, это было их темой. При этом их конечная цель заключалась в том, "чтобы вывести из них природу вещей" (Аристотель). По Аристотелю, они "устанавливают начало в виде материи - все равно - признают ли они это начало телом или бестелесным" (2, с. 30).  

   Указание  на материю как единственную или  главную причину Аристотелю представляется недостаточным для достижения провозглашенной  основной цели в трех отношениях: во-первых, потому что не объясняет разнообразия вещей, во-вторых, потому что не объясняет  движения (возникновения и уничтожения) и, в-третьих, потому, что не объясняет  совершенства в мире.  

   Исходя  из этого критического отношения  к традиции, Аристотель переосмысляет  понятие материи и выдвигает  три основополагающие идеи - о форме, о движущей причине и о первенстве разума перед материей.  

   У предшественников Аристотеля взгляды на материю были сугубо онтологическими, сначала они  остаются такими же и у него. Поэтому  Аристотель определяет онтологическое место материи в аспекте "материя-разум". Указывая на гармонию в мире ("вещи находятся в хорошем и прекрасном состоянии", или стремятся к этому), Аристотель говорит: "причиной этого не подобает быть ни огню, ни земле, ни чему-либо другому в этом роде... ... тот, кто сказал, что разум находится, подобно тому, как в живых существах, также и в природе, и что это он - виновник благоустройства мира и всего мирового порядка, этот человек представился словно трезвый по сравнению с пустословием тех, кто выступал раньше" (2, с. 24-25). Таким "трезвым" явился Анаксагор. Причина совершенства мыслится также как движущее первоначало. Однако Аристотель идет дальше первых философов и переосмысляет понятие материи.  

   Во-первых, он преодолел "физикализм" в ее понимании. Физикализм в понимании материи наиболее выпукло проявился гораздо позже, в 18-19 веках, когда под материей стали понимать исключительно вещество, главным признаком которого является наличие массы покоя. Но он был присущ и первым философам в несколько более абстрактной форме признания за материей лишь телесных качеств. Именно это Аристотель решительно и определенно отверг: "Те, которые признают единство вселенной и вводят единую материальную основу, считая таковую телесной и протяженной, явным образом ошибаются во многих отношениях.... Они устанавливают элементы только для тел, а для бестелесных вещей - нет, в то время как есть и вещи бестелесные" (2, с. 31). В этом утверждении и заключается преодоление физикализма в понимании материи. Во-вторых он дает весьма абстрактную формальную экспликацию материи: "под материей я разумею то, что само по себе не обозначается ни как определенное по существу, ни как определенное по количеству, ни как обладающее каким-либо из других свойств, которыми бывает определено сущее" (2, с. 115). В-третьих, он формулирует такие идеи в понимании материи, которые продвигают Аристотеля по пути к логической категории материя/форма. Прежде всего, это идея относительности понятия материи. В природу вещи входит первая материя: "первая при этом -- в двух смыслах, или как первая по отношению к данной вещи, или как первая вообще" (2. с. 82).  

   Понятие первая материя по отношению к  традиции переосмыслено. На вопрос "из чего состоят вещи?" Аристотель предлагает не однозначное указание на первоначало, а также указание на то, из чего вещь состоит как из своего специфического ближайшего материала: "есть некоторая  своя материя у каждой вещи", -пишет он /2. с.145/. 

   Углубление  линии на преодоление физикализма и утверждение относительности материи -- прямые утверждения существования бестелесной материи: "есть материя - одна, воспринимаемая чувствами, другая - постигаемая умом; воспринимаемая чувствами, как, например, медь, дерево и всякая другая подвижная материя, а постигаемая умом... -- примером здесь могут быть объекты математики" (2, с. 128). И ещё: "формулировка, дающая определение, всегда указывает что-нибудь о чем-нибудь, и одно здесь должно играть роль материи, другое - роль формы" /2, с.144/. 

   Форма 

   Выдающимся  вкладом Аристотеля в онтологию  является его учение о форме. Поскольку  материя, как начало, не объясняет  не только гармонии, но и разнообразия вещей и его происхождения, "нужно  исследовать...вопрос, является ли что-либо кроме материи самостоятельной причиной" (2, с.44. Форма для Аристотеля является сущностью в смысле первоначала и сутью бытия сущности как отдельной вещи. Введение идеи формы - начало собственно аристотелевской онтологической концепции материи и формы. Основные идеи здесь следующие. 

   Сущностью является то, что лежит в основе, а именно - материя и форма. Они  не существуют в виде отдельностей (правда, форма может обособляться в мысли). Самостоятельным существованием обладает то, что состоит из материи и формы. 

   Итак, утверждаются две основные сущности-основы или два первоначала - материя  и форма. Материя - не вещь, но возможность  вещи; в форме же обнаруживается действительность вещи. Материя и  форма не могут обособляться как  таковые, они только в вещи как  ее составляющие. 

   Что понимает Аристотель под формой. Этот вопрос имеет у него не столь ясный  ответ, опирающийся на множество  экспликаций. Идея формы восходит к  платоновой идее идеи, но форма, в отличие от платоновых идей, не имеет самостоятельного существования, она существует только в вещи.  

   Четыре  характеристики формы являются главными:  

   · форма  есть первая сущность или первоначало (наряду с материей). У вещи нет  собственной природы, если у нее "нет видовой формы"; 

   · -форма  есть внешний образ вещи; 

   · форма  обеспечивает действительность вещи. Возникновение вещи из другой вещи есть наделение материи новой  формой. Этот процесс имеет цель (принцип энтелехии): "последней  целью является форма, а закончено  то, что пришло к последней цели" (2, с.101). Это есть осуществленность в действительности, энтелехия как достижение формы-цели; 

   · форма  есть суть бытия (сущностное определение) вещи: "суть бытия дана всякий раз  в форме и действительности" (2, с.143). Следовательно, форма не совпадает  с вещью в ее полноте, а "обозначает такую-то качественность в вещи и  не есть как такая эта вот определенная вещь" (2, с.124). 

   Аристотелева  идея формы не может быть сведена  к одному из этих определений, например, что это суть бытия, или внешний  образ. Только их совокупность и синтез дает правильное понятие. Важнейшая  онтологическая идея Аристотеля заключается  в утверждении первенствующей роли формы, в ее активности в определении  вещи. "Материал, из которого состоит  или возникает /вещь/ ...не способен к  оформлению и к изменению собственной  своею силою" (2, с. 82). Именно поэтому "форма, стоит впереди материи ...и впереди того, что слагается  из них двоих" (2, с. 113).  

   Отсюда  методологическое требование: "То, согласно чему существует что-нибудь, в первую очередь указывается форма, а  на втором месте...материя каждой вещи" (2, с. 98). 

   Аристотелевское учение об активной роли формы в  последующей традиции постоянно  поддерживалось. Например, Ф. Бэкон, говорил  о формах, как внутреннем законе вещей. Д. Дидро принадлежит красивая и вполне справедливая характеристика формы: "Родиться, жить и исчезать, значит менять форму". Аналогична мысль  и у Б. Рассела ("все интересное в мире - вопрос организации, а не первичной субстанции")..  

   Материя и форма как первые сущности или  первоначала не могут мыслиться  как относительные. Но что касается их как определений конкретных отдельных  вещей, то тут дело обстоит иначе. Не вполне отрефлексированно, но утверждается их взаимная относительность. Составная сущность (то есть вещь) - говорит Аристотель, - состоит из чувственно воспринимаемой материи, "но и форма - из материи" (2, с.101-102 ). Это материя, "свойственная форме". Материей формы являются ее части, "например, в состав формы человека входит признак двуногого" (2, с. 101). Т.о. части формы Аристотель называет материей! Именно эта мысль подводит к совершенно абстрактно - логическому пониманию материи, а форму представляет как не простое, а как состоящее из частей, составляющих её материю.

   Взаимная  относительность материи и формы  проявляется также и в том, что Аристотель наделяет материю  явственной функцией формы. Отмечая  очевидный факт, что из одной и  той же (специфической) материи могут  быть созданы разные вещи, например, из древа ящик и кровать, Аристотель говорит: "А у некоторых вещей, если они разные, материя с необходимостью должна быть другая, например, пила не может получиться из дерева, и дело тут не в движущей причине: ей не сделать пилу из шерсти или дерева" (2, с. 145). Значит не одна только форма определяет суть бытия пилы! Определяет и материя, причем именно в самой главной характеристике формы - как сути бытия. Внешнюю форму пилы можно ведь придать и доске. Но пилы не будет, так как не будет сути ее бытия.  

   Преодоление физикализма в понимании материи и формы, раскрытие относительности идеи материи и взаимной относительности материи и формы - вот те главные моменты, которые позволяют утверждать, что Аристотель положил (не вполне осознанно) начало философской рефлексии логической категории материя/форма. 
 
 
 
 
 
 
 

   Kритика Аристотелем

   учения  Платона об идеях.

   Аристотель (384-322 г. до н.э.) родился в г. Стагире. Он происходит из старинной семьи врачей. Около 20 лет он провел в академии, руководимой Платоном. После этого несколько лет он был воспитателем легендарного Александра Македонского. С 335 года возглавил созданную им в Афинах философскую школу (Ликей). “Подобно своему ученику, Аристотель - Александр Македонский греческой философии - энциклопедически собрал и обобщил весь научный опыт Греции[1]. Он сочетал колоссальные способности наблюдателя-натуралиста, исследователя фактов ... с гениальностью основоположника логики как науки”[1].  

   Ниже  мы будем рассматривать теорию Аристотеля не в полном объеме (что само по себе могло бы послужить темой для  не одного исследования), но лишь в той  мере, в которой это необходимо для показания несходства взглядов его и Платона.  

   В своей  “Метафизике” Аристотель подверг  критике положения учения своего учителя о независимости понятий  от вещей по бытию. Аристотель там же указывает и на источник этой ложной мысли: “к учению об эйдосах[1]пришли те, кто был убежден в истинности взглядов Гераклита, согласно которым все чувственно воспринимаемое постоянно течет; так что если и есть знание и разумение чего-то, то помимо чувственно воспринимаемого должны существовать другие сущности (physeis), постоянно пребывающие, ибо в текучем знания не бывает”[1]. Но кроме указания исторического источника учения об идеях, Аристотель развивает критику учения Платона об идеях и выдвигает в качестве альтернативы этому учению собственное учение об отношении чувственных вещей к понятиям.  

   Возражения  Аристотеля против учения Платона об идеях могут быть сведены в  основном к четырем, а именно:  

   предположение Платона об идеях как самостоятельном  бытии, отделенном от существования  чувственных вещей, бесполезно как  для познания этих вещей, так и  для объяснения их бытия: “они[1] ничего не дают ... для познания всех остальных  вещей (они ведь и не сущности этих вещей, иначе они находились бы в  них)”[1];  

   постулируемый Платоном мир идей бесполезен не только для познания, но и для чувственного существования вещей: “...какое же значение имеют эйдосы для чувственно воспринимаемых вещей - для вечных либо для возникающих и преходящих. Дело в том, что они для этих вещей не причина движения или какого-либо изменения. А с другой стороны, они ничего не дают ... для бытия (раз они не находятся в причастных им вещах). ...Вместе с тем все остальное не может происходить из эйдосов ни в одном из обычных значений “из”. Говорить же, что они “образцы” и что все остальное им причастно, - значит пустословить и говорить поэтическими иносказаниями. В самом деле, что же это такое, что действует, взирая на идеи? Ведь можно и быть, и становиться сходным с чем угодно, не подражая образцу”[1]. И у Платона, и у пифагорейцев[1] слово “причастны” вовсе не дает строгого и вразумительного определения отношения между двумя мирами, а является скорее метафорой, что Аристотеля не удовлетворяет (кроме того, такое определение, по его мнению, просто невозможно, так как идеи не есть непосредственные сущности вещей: “... следует, по- видимому, считать невозможным, чтобы отдельно друг от друга существовали сущность и то, сущностью чего она есть; как могут поэтому идеи, если они есть сущности вещей, существовать отдельно от них?”[1]);  

   третье  возражение Аристотеля по поводу платоновской теории идей основывается на рассмотрении учения Платона о логических отношениях идей, а именно (1) логических отношений  между самими идеями и (2) отношений  между идеями и чувственными вещами:

   логическое  отношение идей есть отношение общих  идей к идеям частным. При этом, как считает Платон, общее - сущность частного. Но положение об отношении общих идей к частным и положение о субстанциональности идей, по мнению Аристотеля, друг другу противоречат: согласно гипотезе Платона, выходит, будто одна и та же идея может одновременно быть и субстанцией, и несубстанцией: субстанцией, так как, будучи по отношению к подчиненной ей частной идее более общей, она имеется налицо или отображается в этой частной идее как сущность; несубстанцией - по отношению к более высокой идее, которая и есть ее субстанция: “далее, согласно предположению, на основании которого мы признаем существование идей, должны быть эйдосы не только сущностей, но и многого иного (в самом деле, и мысль едина не только касательно сущностей, но и относительно всего другого; и имеются знания не только о сущности, но и об ином; и получается у них несметное число других подобных [выводов]); между тем по необходимости и согласно учениям об эйдосах, раз возможна причастность эйдосам, то должны существовать идеи только сущностей, ибо причастность им не может быть привходящей, а каждая вещь должна быть причастна эйдосу постольку, поскольку он не сказывается о субстрате[1] (я имею в виду, например, если нечто причастно самому-по-себе-двойному, то оно причастно и вечному, но привходящим образом, ибо для двойного быть вечным - это нечто привходящее). Итак, эйдосы были бы только сущностью[1]. Однако и здесь, [в мире чувственно воспринимаемого], и там, [в мире идей], сущность означает одно и то же. Иначе какой еще смысл имеет утверждение, что есть что-то помимо окружающих нас вещей - единое во многом? Если же идеи и причастные им вещи принадлежат к одному и тому же виду, то будет нечто общее им (в самом деле, почему для преходящих двоек и двоек, хотя и многих, но вечных, существо их как двоек в большей степени одно и то же, чем для самой-по-себе двойки и какой-нибудь отдельной двойки?). Если же вид для идей и причастных к ним вещей не один и тот же, то у них, надо полагать, только имя общее, и это было бы похоже на то, как если бы кто называл человеком и Каллия, и кусок дерева, не увидев между ними ничего общего.”[1]   

   “А  если мы допустим, что хотя общие  определения в других отношениях и соответствуют эйдосам, например, самому-по-себе-кругу - “плоская фигура” и прочие части определения, но должно еще добавлять, что есть то, [идея чего она есть], то надо проследить, не оказалось ли это совсем бессодержательным. В самом деле, к чему это должно добавляться? К “середине”, или к “плоскости”, или ко всем частям [“круга”]? Ведь все, что входит в [охватываемую определением] сущность - это идеи, например, “живое существо” и “двуногое”. А кроме того, ясно, что “само-по-себе” должно наподобие “плоскости” быть некоей сущностью (physis), которая будет как род содержаться во всех эйдосах”[1];  

   по  мнению Аристотеля, Платон, впутывается  также и в противоречие также  и в своем учении об отношении  между областью чувственных вещей  и областью идей: он признает, что  вещи чувственного мира заключают в  себя нечто общее для них. Но общее - как общее - не может быть простой  составной частью отдельных вещей. Отсюда Платон выводит, будто общее  образует вполне особый мир, отделенный от мира чувственных вещей и совершенно самобытный. Итак, отдельно существуют и вещь, и ее идея. Но мир вещей - отображение мира идей, поэтому между каждой отдельной вещью и ее идеей существовать нечто сходное и общее для них обеих. И если по отношению к миру чувственных вещей необходимо допустить отдельный от него и самобытный мир идей, то точно так же по отношению к тому общему, что имеется между миром вещей и миром идей, должен быть допущен - в качестве вполне самобытного - новый мир идей. Это будет уже второй мир идей, возвышающийся одинаково и над первым миром идей, и над миром отдельный чувственных вещей. Но между этим новым, или вторым, миром идей, с одной стороны, а также первым миром идей и миром чувственных вещей - с другой, в свою очередь существует общее. И если в силу сходства мира вещей с первым миром идей оказалось необходимым предположить второй мир идей, то на том же основании - в силу сходства второго мира идей с первым, а также с миром чувственных вещей - необходимо предположить существование особого общего между ними, т.е. существование третьего мира идей. При последовательном развитии этой аргументации пришлось бы прийти к выводу, что над областью чувственных вещей высится не один-единственный самобытный мир идей, а бесчисленное множество таких миров[1].  

   четвертое возражение Аристотеля против теории идей Платона состоит в указании того, что эта теория не дает и не может дать объяснения важному свойству вещей чувственного мира - их движению, возникновению, становлению и гибели. Так как, по Платону, идеи образуют особый, совершенно отдельный, замкнутый мир сущностей, то не представляется возможным указать причины непрерывно происходящих в чувственном мире изменения и движения: “... однако если эйдосы и существуют, то вещи, им причастные, все же не возникли бы, если бы не было того, что приводило бы их в движение. С другой стороны, возникает многое другое, например, дом и кольцо, для которых, как мы утверждаем, эйдосов не существует[1]. Поэтому ясно, что и все остальное может быть и возникать по таким же причинам, как и только что указанные вещи”[1].  

   Основной  причиной трудностей, который испытывает платонова теория идей, состоит, по мнению Аристотеля, в абсолютном обособлении общего от единичного и в противопоставлении их друг другу: “они[1] в одно и то же время объявляют идей общими сущностями, а с другой - отдельно существующими и принадлежащими к единичному. А то, что это невозможно, у нас было разобрано ранее. Причина того, почему те, кто обозначает идеи как общие сущности, связали и то и другое в одно, следующая: они не отождествляли эти сущности с чувственно воспринимаемым; по их мнению, все единичное в мире чувственно воспринимаемого течет и у него нет ничего постоянного, а общее существует помимо него и есть нечто иное. Как мы говорили раньше, повод к этому дал Сократ своими определениями, но он во всяком случае общее не отделял от единичного. И он правильно рассудил, не отделив их. Это ясно из существа дела: ведь, с одной стороны, без общего нельзя получить знания, а с другой - отделение общего от единичного приводит к затруднениям относительно идей. Между тем сторонники идей, считая, что если должны быть какие-то сущности помимо чувственно воспринимаемых и текучих, то они необходимо существуют отдельно, никаких других указать не могли, а представили как отдельно существующие сказываемые как общее, так что получалось, что сущности общин и единичные почти одной и той же природы. Таким образом, это трудность, которая сама по себе, как она есть, присуща излагаемому взгляду”[1].  

   Согласно  теории Аристотеля, бытием обладают не идеи, как полагали сторонники теории идей (Платон и его последователи), а отдельные единичные вещи. Само же понятие сущности выражает эту  единичность. “Класс естественных вещей включает в себя, с одной стороны, сущности, а с другой - их действия и претерпевания (под сущностями я разумею простые тела, как-то: огонь, землю и рядоположные им тела, а также все, что из них состоит, - живые существа, небесные светила, а равно и части их. Все они называются сущностями потому, что они не сказываются о субстрате, но все остальное сказывается о них; под действиями и претерпеваниями - движения ... тел ..., их изменения и взаимные превращения“[1]. Сущность должна быть в самом предмете, а не вне его, т.е. сущность и предмет составляют для Аристотеля диалектическое единство.

   Понятие сущности более полно раскрывается через понятия формы и материи (заметим, что учение о форме и  материи составляет один из важнейших  разделов аристотелевой философии).  

   Говоря, что “материя близка к сущности и в известном отношении есть сущность”[1], Аристотель характеризует  ее как нечто неопределенное: “А под материей я разумею то, что  само по себе не обозначается ни как  суть вещи (ti), ни как что-то количественное, ни как что-либо другое, чем определено сущее”[1].  

   Свою  определенность материальные вещи получают благодаря форме: “Формой я называю  суть бытия каждой вещи и ее первую сущность”[1]. Форма у Аристотеля - это не платонова идея, пребывающая в своем собственном мире вне единичных вещей, а нечто, что пребывает в самих вещах и характеризует их. Однако сама форма реализуется только в соединении с материей. Противоположность материи и формы по Аристотелю небезусловна. Медь есть материя по отношению к шару, который из нее отливается, но та же медь - форма по отношению к физическим элементам, соединение которых, по Аристотелю, составляет медь. Следовательно, сущностью можно считать, по Аристотелю, в одном смысле материю, в другом смысле - форму и в третьем - единство материи и формы. “И субстрат есть сущность: в одном смысле это материя (я разумею здесь под материей то, что, не будучи определенным нечто в действительности, таково в возможности), в другом - существо (logos), или форм - то, что как определенное сущее может быть отделено [только] мысленно, а третье - это то, что состоит из материи и формы, что одно только подвержено возникновению и уничтожению и безусловно существует отдельно, ибо из сущностей, выраженных в определении, одни существуют отдельно, а другие нет”[1].  

   Положение Аристотеля о том, что в материальных вещах материя и форма неотделимы друг от друга, о том, что отделение  материи от формы есть напрасный  труд: “...бесполезно сводить все  указанным выше образом [к форме] и устранять материю; ведь в некоторых  случаях, можно сказать, эта вот  форма имеется в этой вот материи  или эти вот вещи в таком-то состоянии”[1], несомненно, диалектично. В то же время Аристотель в ряде положений отрывает форму от материи, и дело здесь не только в том, что  он отводит форме активную роль в  развитии материальных вещей, но и в  свойственном ему стремлении толковать  форму как логически предшествующую материи. В конечном итоге это  приводит Аристотеля к идеалистическому выводу о существовании высшей формы, лишенной материального субстрата  и “чистой” в своей идеальности (“необходимо, чтобы существовала некая  вечная неподвижная сущность”[1]), которую  уже нельзя рассматривать как  материю или как возможность  более высокой формы. Такая предельная форма есть перводвигатель, или бог, пребывающий вне мира. Вышесказанное дает основания классифицировать теорию Аристотеля как объективный идеализм.

   Заключение.

   Из  рассмотрения философских взглядов Платона и Аристотеля видно, что  они, расходясь в определении  того, что представляет собой окружающая нас действительность (у Платона  вещи чувственно воспринимаемого мира рассматриваются лишь как видимость, как искаженное отражение истинно  сущего, у Аристотеля чувственно воспринимаемая вещь рассматривается как реально  существующее единство формы и материи), обе стоят на позициях объективного идеализма, так как придают особую, ведущую роль не материи (которая, по Аристотелю, пассивна), а идеальным субстанциям - идеям (у Платона) или форме (у Аристотеля). К тому же весьма важная роль приписывается мировому разуму - богу (Платон), высшей форме (Аристотель), что дает еще одно основание для характеристики этих теорий как объективно-идеалистических.