Апполлоновское и дионисийское начало в концепции Ницше

21

План

Введение

Основы философской концепции Ницше

Книга «Рождение трагедии из духа музыки» и роль аполлонического и дионисийского начал в концепции Ницше

Образы Диониса и Аполлона в древнегреческой культуре и в понимании Ницше

Фридрих Ницше и Дионис

Заключение

Литература

Введение

В 1872 г. выходит первая крупная работа Фридриха Ницше «Рождение трагедии из духа музыки», которая в следующем издании 1886 г. будет называться «Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм». Если принять тезис Александра Дугина относительно того, что “вся философия XX века есть лишь комментарии к Ницше”, то с выходом этой работы можно отсчитывать новый этап в развитии западной мысли вообще. Те начала в философии и политике, которые ранее казались взаимоисключающими (“правое”-”левое”, “консервативное”-”революционное”, “этатистское”-”анархическое” и т.д.), сегодня становятся неотличимы друг от друга. Открывая “первое прозрение Ницше” мы обнаруживаем корни этого парадоксального синтеза уже в эллинской культуре. Более того, мы видим, что речь идёт лишь о возвращении разрозненных элементов в единое целое.

Ницше, первый провозглашает Диониса в полноте не религиозной и мистической его идеи, но его эстетического, психологического и отчасти метафизического содержания. “Ницше был филолог”, — замечает Вл.Соловьев, определяя этим целую половину его личности и деятельности. Если мы прибавим: Ницше был музыкант — то едва не исчерпаем этим другую половину. Эллинист Ницше пережил, как событие жизни, философию Шопенгауэра и музыку Вагнера. Из этого сложного состава истекла его юношеская и гениальная работа: “Рождение Трагедии из Духа Музыки”. Впоследствии он порицал (не отрицал) ее: за ее форму, не строго научную и не поэтическую; за красивые нагромождения ее периодов; за ее юношескую образность и восторженность; за ее вагнерианскую и националистическую закваску; за надежды на осуществление трагической культуры в современной действительности; наконец, за метафизическое утешение и успокоение в скорби трагической.

Данная работа преследует цель рассмотреть, какое значение имеют образы Диониса и Аполлона и вообще образы древнегреческой мифологии в философской и культурологической концепции Фридриха Ницше.

Основы философской концепции Ницше

Отрицание религии Ницше не предполагает полное ее отвержение, а лишь очищение, просеивание, отшелушивание всего неестественного для человека, созданного не по мановению сердца, а в соответствии с чьими-то интересами. Здесь, как и в любой другой сфере, нигилизм является чем-то вроде испытания, обнаруживающего слабые места рассматриваемого объекта и переделывающего оный в нечто более совершенное, в данном случае в новую религию, где Богом является не медный идол, а собственная совесть, индивидуальность, независимая от чьих-то мерок, а потому безгрешная, базирующаяся на чистой совести и не приносящая ничего иного, кроме радости и счастья от собственного бытия на основе чего человек должен был стать человеком в полном смысле этого слова. Именно это, по мнению самого философа, и является сутью учения Христа. Все остальное - измышления разного рода социальных групп и институтов, как церковь и государство, которые, между прочим, были почти тождественны прошлым. Называя себя христианами, они далеко не являлись последователями своего Бога, в конечном итоге извратив его учение до неузнаваемости. Так, по мнению Ницше, Иисус вовсе не отвергал мира, не истолковывал его лишь как преддверие лучшей потусторонней жизни. Только позднейшее искажение его взглядов последователями и апостолами, особенно Павлом, превратило его учение в отрицание сего мира. Современное христианство навязывает жизни воображаемый смысл, препятствуя тем самым выявлению смысла истинного и заменяя реальные цели идеальными. В мире же, в котором (опять же по выражению Ницше) "Бог умер", не существует более моральной тирании, а человек остается одиноким о свободном. Но одновременно он становится и ответственным за все существующее, ибо, по Ницше, разум находит полное освобождение, лишь руководствуясь осознанным выбором, лишь взваливая на себя определенные обязательства. И если необходимости невозможно избежать, то истинная свобода и заключается в ее полном - приятии. Принять мир земной и потешить себя иллюзиями о мире потустороннем - это означает последовать над всем земным. Ницше поэтому и отвергал христианство, что оно отрицает свободу духа, самостоятельность и ответственность человека, превращает несвободу в идеал, а смирение - в добродетель. Идея эта является одной из составных частей общей теории Ницше.

Мораль - центральная точка философии Ницше, ее стержень. Все его идеи относительно государства ли, христианства или назначения философии неизбежно сводились к проблеме морали, на основе норм и ценностей которой, собственно, и строится все человеческое существование.

Эпицентром всех его размышлений о морали является написанная зимой 1885-1886 г.г. "прелюдия к философии будущего" - книга "По ту сторону добра и зла", по его словам, "ужасная книга, проистекшая на сей раз из моей души, - очень черная". Ницше прекрасно понимал, что перешел за некую грань и стал чем-то вроде интеллектуального диссидента, бросившего вызов лжи тысячелетий.

Он размышлял о распаде европейской духовности, низвержение прошлых ценностей и норм, восстании масс и создании для их оболванивания и обслуживания чудовищной массовой культуры, унификации людей под покровом их мнимого равенства, начале борьбы за господство над всем земным шаром, попытках выращивания новой расы господ, тиранических режимах как порождении демократических систем. Темы эти будут подхвачены и развиты, только более сухо и тяжеловесно, крупнейшими философскими умами XX в.: Эд. Гуссерлем, М. Шелером, О. Шпенглером, Х. Ортегой, Гассетом, М. Хайдеггером, А. Калио.

Однако книга "По ту сторону добра и зла" содержала в себе элемента, являющиеся потенциальными источниками споров. Чтобы избежать кривотолков вокруг книги,  Ницше в июле 1887 г. написал как дополнение к ней полемическое сочинение "К генеалогии морали", изданное опять же за собственный счет. В нем он поставил три основные проблемы: аскетические идеалы, способного придать смысл человеческому существованию; "вина" и "нечистая совесть" как инстинктивные источники агрессивности и жестокости; наконец ключевое понятие движущей силы в структурировании ценностей морали - ressentiment. В общем плане это понятие характеризует атмосферу неопределенной враждебности, ненависти и озлобления, но не самих по себе я только вкупе с чувством бессилия, порождаемым несоответствием между внутренними притязаниями и фактическим положением человека в объекте.

При каких условиях человек изобрел понятия добра и зла "хорошего и плохого? Какую ценность имеют они? Препятствовали они или содействовали до сих пор человеческому процветанию? Являются ли они признаком бедственного состояния, истощения, вырождения жизни? Или напротив - процветания?

От чего отталкивался Ницше в своей работе над проблемой морали? Современная мораль, по его мнению, - мораль сострадания. Именно в этом состоит одна из наиболее важных неувязок. "А если бы истиной было обратное? ... если бы в "добром" лежал симптом упадка?" - вопрошает Ницше в своей "Генеалогии морали". И со свойственной ему значимости и бескомпромиссностью он бросается в самую гущу фактов. Именно исторические факты по его мнению, а не обоснованная логика, могут выявить действительно имевший место ход развития изучаемого объекта, а значит, и его реальную структуру.

Опираясь на свои философские исследования, Ницше делает предположение, что изначально существовали две системы морали, созданные антагоническими группами: господами, аристократами, высшим слоем общества и, наоборот, плебеями, рабами, названными самим философом "людьми ressentiment."

Господа вряд ли нуждались в постоянных неэгоистических поступках других в свою, господ, пользу - настолько прочным было их социальное и материальное положение. Таким образом, теория полезности отвергается. Элита оценивала свои поступки как первосортные, достойные только высокородных, в противоположность всему плебейскому, низменному. Отсюда те странные совпадения в корнях слов, обозначающих современное понятие "хорошего" и "плохого"  и понятия "знатного" и "плебейского" тех времен. И действительно, во многих языках подобные совпадения имеют место. В частности, в немецком языке привлекает внимание поразительное сходство слов schlecht (плохой) и shlicht (простой).

Ответом на систему ценностей аристократии стала мораль ressentinent. Народ, изначально обделенный возможностью жить за счет своей силы был вынужден создать мораль, каким-то образом перенесенную бы его из разряда "плохой", "недостаточный" на более высокую ступень. Для этого следовало доказать несостоятельность теории существования "сильных", что и было сделано посредством введения ... другой силы - Бога, проповедующего идею о том, что единственно добр и достоин лучшей жизни только тот, кто беден, слаб и бессилен. Остальные же причислялись к "злым". Бесславное существование первых на земле компенсировалось обещанием рая, вечной жизни и блаженства. В принципе, такая мораль-утешение была бы вполне понятной в данной ситуации неравных возможностей, если бы не одно "но". Наравне с раем в христианской религии существовал ад, предназначенный для - правильно - сильного, властного, который на протяжении всей  своей жизни представлял существенную опасность для бедняка. Посмотрите, что говорит об этом Фома Аквинский: "блаженные в царствии небесном узрят наказания осужденных, дабы блаженство их более услаждало их". Неужели это и есть то, о чем мы говорили как о святом?

В основу своих рассуждений о происхождении нечистой совести Ницше ставит сходство слов schuld (вина) и  schilden (долги), утверждая при этом, что именно первое, моральное понятие, произошло от второго - материального. Не наоборот, как могли бы  предположить другие языковеды. Часто взаимоотношения должника и кредитора предполагают собой невозможность их прекращения по причине устойчивой неплатежеспособности должника. Таким образом, погашение долга в том виде, в котором он первоначально имел место, представляется невыполнимым. Невозвращение, - или иначе, потеря - материальных ценностей неизменно влекло за собой ущерб моральный, на возмещение которого требовалось нечто, что принесло бы душевное удовлетворение, радость пострадавшему заимодавцу. Этим "нечто" являлось истязание должников.

Развитие общества и государства устранило истязания, но повлекло за собой появление у населения осознания своего долга... перед предками-основателями этнической группы и соответствующей страны, перед богом, которого правители скромно называли покровителем государства, в итоге перед самим государством. Вместо искупления долга люди были обязаны соблюдать законы, невыполнению которых опять-таки влекло вину, и наказания. Но наказание современное, вопреки своему предшественнику, уже не являлось возмещением ущерба - оно преследует гораздо более широкий спектр целей: устрашение, изоляция или даже уничтожение потенциально опасного индивида, исправление и многое другое.

Нечистая совесть возникает при усилении государственной власти. Заковав человека цепями долгов, государство ограничивает его древние животные инстинкты своими законами. Таким образом, постепенно человек сам начинает верить в грешность проявлений своих естественных потребностей и уже собственноручно пресекает свои инстинкты, что, однако же приходит для кого даром: психическая энергия, заключенная в них, изливается против самого человека, заставляя его страдать, ощущая свою выдуманную неполноценность и грешность. Инстинкты, изначально направленные на благо человека, оборачиваются вспять, разрастаются вглубь и внутрь, не имея более возможности быть реализованными, разъедают человека изнутри.

Все ницшевские идеи в результате сводятся к одной цели, ставшей основополагающей для его работ - идеи сверхчеловека. Предыстория этой теории такова. Некогда Дюринг высказал мысль о том, что вся Вселенная в принципе, может иметь вид комбинации всего нескольких элементарных частиц. Следовательно, мировой процесс в данном случае был бы калейдоскопом их разумных комбинаций, число которых имеет предел. А это может означать лишь то, что после многочисленных перестроек системы, мы в результате получим Вселенную идентичную, уже имевшей место ранее. Следовательно, мировой процесс - не что иное, как циклическое повторение однажды уже бывшего. Дюринг в дальнейшем опроверг свою гипотезу, считая, что при имеющимся размере Вселенной количество ее комбинаций уходит в бесконечность. Однако Ницше был крайне поражен этой идеей и, уже вслед за Дюрингом, стал исходить из того, что в основе бытия лежит некое определенное количество квантов силы, понимаемых не физически, а биологически. Таким образом, бытие в том виде, в котором оно существует, не имеет цели и смысла, оно неумолимо вновь и вновь повторяется, никогда не переходя в небытие неизбежный вечный круговорот и вечное возвращение. Но, следовательно, повторяется и человек, и значит, никакой потусторонней небесной жизни в природе не существует и каждое мгновение, вечно, поскольку неизбежно возвращается. Посредством долгого изучения от морали времен незапамятных до культуры современной ему Германии и всего мира, Ницше стал "свидетель" того, как греко-римская культура буквально излучавшая здоровье и силу, была в кратчайшие сроки свержена культурой христианской, в основе которой лежали... непротивление злу и самобичевание. Идея Ницше такова: не стоит ли вернуть победное настроение досократовской Греции, воспитать в людях дух воина, того, кто стоит по ту сторону христианского добра и зла, обладателя новой морали. Именно такие люди и станут мостиком к еще юношеской мечте Ницше. Как говорит он в "Шопенгауэр как воспитатель": "Человечество должно неустанно работать, чтобы рождать отдельных великих людей - в этом, и ни в чем другом, состоит его задача".

Иначе говоря, вся работа Ницше над моралью сводилась к достижению сверхчеловека.  Что же такое сверхчеловек Ницше? Ответ на этот вопрос находится в одном из самых выдающихся его произведений - "Так говорил Заратустра".

Книга содержит необычайно большое число полускрытых ядовитых пародий на Библию (кто бы подумал, что критику христианства можно писать в стиле книги книг), а также лукавые выпады в адрес Шекспира, Лютера, Гомера, Гете, Вагнера и т.д. Но цель всех этих пародий одна:  показать, что человек - это еще бесформенная масса, материал требующий талантливого ваятеля для своего облагораживания. "Нагими видел я обоих, самого большого и самого маленького человека. Слишком еще похожи они друг на друга. Поистине, даже и самого большого из них нашел я - слишком человеком!" - так говорил Ницше в лице Заратустры. И опять там же: "Человек есть нечто, что должно превзойти".

Сверхчеловек - это не вождь, возглавляющийся над массой людей, не фюрер, не дуче и даже не генсек, как это, может быть, кое-кому хотелось бы думать. Это нравственный образ, означающий высшую ступень духовного рассвета человечества, олицетворение тех новых моральных идеалов, любовь к которым Ницше стремился сделать главным - нравственным устремлением человечества.

То, против чего протестовал Ницше, - это идея долга в морали. Она не может быть не чем иным, как принуждением, обязанностью. А так как, моральное принуждение исходит из собственного "я", то психологически оно более чувствительно, нежели принуждение внешнее. Потому-то Ницше так восставал против морального принуждения, основанного на страхе наказания, общественного осуждения либо на расчете на награду. Ницше настаивал на воспитании таких моральных качеств, когда должное будет одновременно и желаемым, когда моральные установки превратятся в индивидуальные потребности, когда исчезнет чувство тягостной принудительности моральных норм и законов.

Ницше поставил перед человеком труднейшую дилемму: мораль или свобода, ибо традиционная мораль, окружавшая человека колючей проволокой запретов, могла утвердиться лишь на основе принудительности. Выбор Ницше был в пользу свободы, но не столько свободы от морали, сколько свободы для морали, повод и истинно свободной. Именно такой свободой и должен был обладать сверхчеловек Ницше - мечта, которой так и не суждено было сбыться в течении двадцатого века, которая, вероятно, не сбудется еще много веков или даже - никогда.

Книга «Рождение трагедии из духа музыки» и роль аполлонического и дионисийского начал в концепции Ницше

Главный тезис “Рождения трагедии” заключается в том, что “поступательное движение искусства связано с двойственностью аполлонического и дионисического начал”. Сегодня это уже ни для кого не является новостью. Если эти начала противопоставлять, следуя напряжённым отношениям между “аристократическим” культом Аполлона и “демократическим” культом Диониса (в VIII веке до Р.Х. в связи с расширением полисной системы народный, земледельческий культ “бога Хаоса” стал вытеснять аристократический культ “бога Гармонии”, пока сам бог с сомнительным происхождением стал сотрапезником Олимпа), то, по Ницше, можно привести в противоречие следующие начала всей эллинской культуры:

Аполлоническое:

1. пластическое искусство образов,

2. сновидение,

3. волнообразный удар римба,

4. принцип "индивидуальных границ", (на входе в храмы Аполлона написано:

"Познай самого себя", "Сторонись чрезмерного"),

5. Гомер,"объективный" эпос,

6. созерцание (образа).

Дионисическое:

1. непластическое искусство музыки,

2. алкоголические галлюцинации,

3. единообразный удар мелоса,

4. наружение “principi ndividationis”,

5. принцип “чрезмерного”,

6. Архилок, “субъективный” автор,

7. воля (музыки).

Разведение этих начал востребовано анализом культурной ситуации, возможно, оно соответствует циклической доктрине — от разделения, Хаоса — к соединению, Порядку. Это лишь два начала одного и того же явления. “Чудодейственным метафизическим актом эллинистической “воли” они создают аттическую трагедию” — пишет Ницше. Ницше аргументирует этот тезис на двух уровнях — культуро-психологическом (генезис древнегреческого театра: “драма есть аполлоническое воплощение дионисических познаний”) и психо-культурологическом (неизбежное впадение в “аполлонический” сон после “дионисического” опьянения).

При этом, Ницше предрекает победу дионисического (революционного, деструктивного, хаотического) начала в социальном плане: “неомистические предзнаменования дают нам ручательство в том, что в современном мире происходит обратный процесс постепенного пробуждения дионисического духа!”, “всё, что мы зовем теперь культурой, образованием, цивилизацией, должно будет в своё время предстать перед безошибочным судьей — Дионисом. ”Здесь Ницше следует логике традиционалистского подхода, по которому в конце времен восстановление Гармонии (власти Аполлона) возможно только — и только — посредством углубления распада (ср. его “падающего — толкни!”). Здесь я позволю себе цитату из работы Юлиуса Эволы “Метафизика пола” (1950): “В настоящее время мы переживаем последнюю фазу последней эры — “тёмного века” (Kali-yuga). Кали-юга — эпоха всеобщего распада, преобладания стихийных сил, женского начала, “Шакти развязанной”. Духовность почти полностью утеряна, и единственное, что ещё остаётся, — это попытаться использовать саму же диссолюцию, сами силы распада в целях созидания — это называется “оседлать тигра” и означает, — не избегать и не уклоняться от опасных сил, но противостоять им прямо, всячески стремясь использовать их во благо, чтобы в конце концов одержать победу”.

Ницше так сформулировал античные символы:

"До сего времени мы рассматривали аполлоновское начало и его противоположность - дионисийское - как художественные силы: с одной стороны, как художественный мир мечты, завершенность которого не стбит в какой-либо связи с интеллектуальным уровнем или художественным образованием отдельной личности, а с другой - как опьяняющую действительность, которая также не принимает во внимание отдельную личность, а наоборот, стремится даже уничтожить индивида и заменить его мистической бесчувственностью целого".

Исходя из "метафизики ужаса" Шопенгауэра, Ницше стремился отыскать контрпозицию христианству и находил ее в символе или мифе разорванного на куски Диониса, в раздроблении первоначала на множество отдельных судеб, на мир явлений, называемых им "аполлоновой частью". То первоначало, которое Шопенгауэр назвал волей, есть основа бытия, оно переживается непосредственно, и прежде всего через музыку. От прочих видов искусства музыка, по мнению Ницше, отличается тем, что она выступает непосредственным отражением воли и по отношению ко всем феноменам реального мира является "вещью в себе". Поэтому мир можно назвать воплощенной музыкой так же, как и воплощенной волей.

Книгу "Рождение трагедии из духа музыки можно было бы прежде всего упрекнуть в недостаточности углубления в сущность дионисийского начала как начала религиозного и культового содержания трагедии; вообще — в односторонности чисто эстетического изъяснения дионисийских явлений. Но именно благодаря отвлеченному эстетизму их истолкования мы поняли их психологически, поняли, что это — явления вневременные, необходимые и снова возможные. Мы поняли, что дионисийский хмель есть состояние выхода из граней я; разрушение и снятие индивидуации; ужас этого освобождения и погружения в единство и первооснову сущего; приобщение воле и страде вселенской, которое разбило бы личность приобщившихся, если бы аполлинийская сила сновидения не разрешала их музыкального исступления в самоотчуждение слития с отраженною в ликах жизни Тайной и визионарном миром трагедии. Мы впервые услышали, что чувство вселенского страдания было основным настроением греческой души; что красотой греки спасались от “пессимизма”; что жизнь в их глазах имела цену “эстетического феномена”.

Так, при всей односторонности своей эстетической точки зрения и своей шопенгауэровской метафизики, книга “Рождении Трагедии…” имела поворотное значение в ходе европейской мысли, по глубине и новизне проникновения в психологию дионисийства, взятого в его постоянном, вневременном значении, и в психологию дионисийства исторического. Она поведала, что состояние религиозного экстаза и музыкального волнения, производившие в душе древнего эллина метафизическое слияние с мировым целым и с душой страдающего мира, были средствами и формами самоутверждения греческой тоски существования и мировой скорби, греческой глубокой веры в неисчерпаемость и безысходность вселенского страдания, греческого коренного, хотя и еще не облеченного в логические формулы пессимизма. Книга Ницше поставила основной культурно-исторический вопрос, от решения которого зависят наши оценки и определения Дионисовой религии: представлялся ли мир созерцанию греков древнейшего и классического периодов под аспектом страдания? слагалась ли совокупность их реакций на жизнь в одно да или нет жизни? несла ли их духовная культура общий отпечаток пессимизма, как культура индусов?

Образы Диониса и Аполлона в древнегреческой культуре и в понимании Ницше

Наиболее наглядно перемены в греческой духовной культуре проявляются в отношениях дионисийского и аполлонического начал. Этот вопрос был детально проанализирован Фридрихом Ницше. По Ницше бог Дионис символизировал для греков самосознание человека, живущего в таинственном, чарующем, но и полном опасностей мире дикой природы. Этот мир, в принципе непонятный для человека и хаотический, законом в нем является произвол богов, символизирующих силы природы. Однако не один лишь страх вызывал этот мир у греческого человека: для него было возможным и естественным растворение в этом хаосе, ощущение счастья принадлежности к этому мистическому миру. Орудие Диониса - опьянение, не знающее преград, которое пробуждает душу от тягостного сна потока форм и влечет ее в чарующую область жизни, не знающую преград и подчинений. Именно подобного выхода за рамки собственной ограниченности и трепета перед магией мира добивались греки во время праздников, посвященных богу Дионису, из которых наиболее известными нам являются ежегодно проходившие мистерии в Элевсине. На этих празднествах грек постигал природу дионисийского мира в экстазе, уносящем душу на крыльях сладостного безумия во дворец Всепоглощающей Любви, понимавшейся, по видимому, глубинной сущностью мироздания. Ницше полагает, чтозначение дионисийских оргий в искуплении мира и духовном просветлении, которое позволяет в иные дни не быть раздавленным ужасом мира.

Мир Диониса - мир телесной символики, причем не ограниченной масками и строгостью ритуала, а всецело подчиняющей пляски, ритмизующей все тело участника, соединяющей его со всеми и растворяющей его во всем. Именно здесь Ницше видит истоки музыкальных гармоний, ритмов и динамики. Он также полагает, что в дионисийских мистериях лежат истоки великого искусства античной трагедии. "Неопровержимое предание утверждает, что греческая трагедия в своей древнейшей форме имела своей темой исключительно страдания Диониса и что в течении довольно продолжительного времени единственный сценический герой был именно Дионис". Страдания Диониса, по Ницше, это страдания бога - то есть существа высшего порядка, "единого существа мира", "на себе испытывающего страдания индивидуации", запутанного в сети индивидуальной воли. Ведь, по преданию, Дионис был разорван титанами, "при этом намекается, что это раздробление, представляющее дионисийское страдание по существу,подобно превращению в воздух, воду, землю и огонь, что, следовательно, мы должны рассматривать состояние индивидуации как источник и первооснову всякого страдания, как нечто само по себе достойное осуждения".

"Из улыбки этого Диониса возникли олимпийские боги, из слез его - люди", - так повествует предание, устанавливающее первенство и животворное начало Диониса. Но оно несет в себе не только страдание, но и парадоксальную радость, диктуемое надеждой на возрождение: ведь погруженная в вечную печаль Деметра вновь познала радость, когда узнала о возможности вновь родить Диониса. А таковая возможность указывает нам на необычайно древние корни динисийского начала, лежащие в далеком первобытном сознании человека, который заметил, что все в мире циклично: рождается и умирает, и поверил, что умеревшее вновь возродится в свой черед.

Второе естество греческой культуры - гармонии порядка и соразмерности - заложено в аполлоническом начале. Его олицетворение - прекрасный образ молодого бога Аполлона, который настраивает людей на возвышенные чувства, ему принадлежит искусство, более всего - музыка и поэзия, его дар - вдохновение и талант. Аполлон - гений величавой гармонии. Из хаоса первозданного океана жизни он творит мироздание, выделяя части, придавая им форму, наполняя их смыслом, соразмерным с замыслом целостности. Это Мировой Художник и его творческая мощь придает миру гармонию в границах стойкости, порядка, устойчивости и покоя, торжествующему и непрерывному. В отличие от вечно умирающего-возрождающегося Диониса Аполлон бессмертен и неизменен, ибо он - воплотившийся Дух, тогда как Дионис - стремящийся развоплотиться. Ницше полагает, что аполлоническое - это проявление инстинкта столь же древнего, как и тот, что проявляется в дионисийском, однако противоположной направленности: это стремление всему найти свое место означает прежде всего найти место в мире себе, обезопасить свою личность от дезинтеграции, согласившись на ограниченность, но при этом подчинить идее этой ограниченности весь мир. "Как бы мог иначе такой болезненно чувствительный, такой неистовый в своих желаниях,такой склонный к страданию народ вынести существование, если бы оно не было представлено ему в богах озаренным в столь ослепительном ореоле", - говорит Ницше. Так Аполлон (в символическом смысле) порождает весь олимпийский пантеон, установил миропорядок, в котором боги оправдывают человеческую жизнь, сами живя этой жизнью.

Для переоценки ценностей, существующих в буржуазном обществе, Ницше нуждался в некой идеальной модели, позволяющей высветить то негативное, что несла с собой демократическая культура. Таким образцом явилась для него Древняя Греция, где до появления Сократа органично сочетались оба начала - дионисийское и аполлоновское. Чувство меры было отличительной чертой эллина, нарушение еe привело к вырождению, а затем и к гибели Эллады. Декларируя равенство обоих начал в культуре, Ницше на деле демонстрирует превосходство дионисийского. Философ видит проявление особенности античного мировосприятия в создании мифа и трагедии, которые есть животворящее женское дионисийское начало в культуре.

Сознательная жизнь Ницше была завершена дифирамбами, которые со времен древних греков посвящали богу Дионису. Ницше по своему мировидению был дионисийцем. Хаос, безмерность, бушующий поток жизненных сил привлекали его. Следует разрушить, взорвать мир полный страданий и злобы, мир ложных ценностей, для последующего созидания гуманного общества. Не каждый человек имеет право на разрушения, а следовательно на жизнь вне морали, лишь сверхчеловек. Исключительное право, которым Ницше наделяет сверхчеловека, связано с его миссией на Земле. Он проводник новых идей, которые знаменуют собой этапы в развитии культуры. Сверхчеловек - избранный, гений, который своим творчеством как факелом освещает огромные пласты человеческой истории, он глашатай Истины.

Фридрих Ницше и Дионис

Стержнем, главной метафорой, мифологемой ницшевского мира является образ Диониса, запечатленный в словосочетании «дионисическое начало». Цвета и краски, рисующие дивные видения дионисического мира, мы пока оставим в стороне, а попытаемся набросать его апофатический портрет. Дионисическое начало противостоит началу аполлоническому, и если последнее выступает по отношению к человеку областью, контролирующей его поступки, действия, порядок его мысли, то первое этот контроль попросту не замечает. Прорывающаяся аналогия со фрейдовским бессознательным не может звучать достаточно стройным и проясняющим свидетельством, — видимо, потому что она сама во многом черпает свои основания из ницшевского противопоставления (достаточно вспомнить название одной из центральных работ Фрейда — «По ту сторону принципа наслаждения»). И тем не менее, как «без сознательное» оно может быть охарактеризовано. Бытие дионисического мира перспективно не представляется субъектом по трем причинам: нет бытия, нет представления, нет субъекта. Дорефлексивная абсолютная погруженность в ... Никакого внеполагаемого критерия, никаких внешних созерцателей, метафизических умопостроителей, охотников за истиной. Все, что может быть дано, — дано только внутри этого эзотерического мира: «...дифирамбический служитель Диониса тем самым может быть понят лить себе подобным!», — говорит Ницше в «Рождении трагедии». Никакой сравнительной оценки дать невозможно, ибо тот, кто «в» — не сравнивает, потому что не знает об этой способности, а тот, кто «вне» — всегда сравнивает, но только то, что создается его представляющей способностью, ничуть не проникая в тайну внутреннего чувства. Разум, с его категориями, силлогизмами, выводами и тому подобным «заслуживающим глубокого уважения» инструментарием, оказывается не у дел. Его вечно контролирующие свойства не могут найти себе места в дионисическом хаосе, и представляющая сущность лишена права участвовать в бытии непосредственного. Никакие жизненные стремления не осознаются в качестве таковых, даже в качестве чего-то разделенного или общего, — критериев объединения и делимости не существует по причинам, обозначенным выше. Господство непосредственного празднует свою безграничную победу. С чем сравнить можно такое бытие, чтобы охарактеризовать его еще красочнее? Естественно с тем, что создатель считает ему подобным, — оно же и оказывается, собственно, только другой стороной дионисического начала. Говоря о дионисическом, Ницше говорит о музыке вообще и о музыке в греческом трагическом искусстве. Всем исследователям Эсхила и Софокла, выкапывающим очередные тонкости сюжетного строения и пытающимся на этой основе понять трагическое чувство греков Ницше мог бы, пожалуй, заявить: дело не в сюжете; понять трагическое чувство греков можно лишь окунувшись в него «с головой», а не наблюдая за героями, как за действующими лицами в современном театре. Ницше мастерски выписывает основные характеристики трагического искусства, используя при этом как положительные, так и отрицательные моменты в своих определениях. Пример, — вопрос о положении зрителя и о его статусе. По Ницше, греческая трагедия — это уникальное дионисическое таинство, мистика которого «свернута» в себе самой. Зритель — участник этого действия, поскольку он есть хоровой певец, исполняющий «музыкальное сопровождение». Хор — медитативный ритмообразователь, создающий собственную высокодуховную атмосферу, где совершенно по-новому воспринимается «наказание» Эдипа, страдания Антигоны или торжество Электры. Трагедия пронизана бытием непосредственности, она есть сцена господства дионисического начала, а «...куда ни проникало дионисическое начало, аполлоническое упразднялось и уничтожалось».