Невьянская башня

 

 

 

Оглавление

Введение 2

Невьянская наклонная башня... 3

Легенды и предания 6

Когда? 13

Зачем? 19

Кто? 22

Вопросы без ответов 25

Почему она наклонилась 26

Заключение 28

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Введение

 

 

 

Почти три  века стоит на берегу реки Нейвы  падающая башня. Как много она  видела и слышала за свою долгую жизнь... Но Невьянская башня молчалива... О чем она молчит? Разговорить  ее, выпытать у нее историю о  странных, а иногда и трагических  событиях, происходивших в бывшей столице демидовского горного царства, пытались многие историки и краеведы, писатели и журналисты.

Старинный уральский городок Невьянск более двух столетий упорно хранит тайны своей наклонной башни. Много легенд ходило, да и сейчас ходит о ней. И построил-то ее Акинфий  Демидов будто лишь для того, чтобы  затмить славу знаменитой падающей башни в итальянском городе Пизе; и, мол, серебро здесь тайно плавил, а из него монеты чеканил; и темницей-де она служила, где людей в подвалах затапливали, чтоб избавиться от свидетелей; и что даже покосилась-то она якобы  от злодеяний демидовских. Много  всякого рассказывают...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Невьянская наклонная  башня...

 

Она великолепна  звонким летним утром и в ночной тишине, в лучах ослепительного солнца и в зимнюю вьюгу.

Она живет своей  жизнью, и живет с разными настроениями. По утрам радуется восходящему солнцу и тянется ему навстречу. К  вечеру становится тихой и задумчивой, а ночью мрачной и таинственной. Но каждый раз она хороша по-особому.

В чем секрет волшебного очарования, которое исходит от талантливого произведения архитектуры? В точно  рассчитанной соразмерности его  частей? В продуманных украшениях? В особых линиях силуэта? Вероятно, и в том, и в другом, и в  третьем... И еще в каком-то неуловимом мистическом нечто, которое чувствуется  почти всеми, но объяснить словами  не могут даже опытные искусствоведы.

Невьянская башня  красива. И все-таки в ее великолепии  мы ощущаем что-то мрачное, трагическое. Скорее всего, это происходит потому, что мы уже знаем те страшные легенды  и предания, которые окружают башню  вот уже третье столетие.

В башнях есть что-то особое, что отличает их от других строений. Какая-то странная независимость среди  всего, что их окружает, вечная устремленность ввысь, в необъятность. Почти каждая башня - совершенно самостоятельная  личность, чей образ магически  притягивает. Не даром многим башням даны личные имена: Большой Бен в  Лондоне, Старый Штеффель в Вене, башня  Святого Иакова в Париже, длинный  Ян в Мидделбурге, Иван Великий в  Москве, башня Сююмбеки в Казани...

Каждое истинное архитектурное творение — это определенная система знаков и символов, которыми зодчий передает другим людям свои мысли, идеи, настроения. Правда, у зодчего свое часто переплетается  с традиционными символами и  знаками, с тем, что он «обязан» повторять, снова и снова напоминать людям  о какой-либо важной не для одного, а для многих поколений идее или  чувстве. Человек древней Руси, подходящий к храму, настраивался на определенные мысли и эмоции, которые излучали купола, стены, барельефы, орнаменты... За последние десятилетия мы грубо  разорвали традиции и многое другое, что связывало нас с прежними поколениями. Мы стали глухи и  слепы и перестали понимать образный язык старой архитектуры. Не понята нами до сих пор и система символов и знаков Невьянской башни. Кроме  общих слов, вы ничего не найдете  о ней в современных архитектурных  трактатах, написанных специалистами. А потому колдовские чары Невьянской башни лишь интуитивно и слабо тревожат нас.

Часто одна и та же башня символически многозначна, но нередко преобладает что-то одно, хотя и мистически туманное. Вспомните  странные словосочетания. Башня смерти... Башня ветров... Башня молчания... Башня из слоновой кости...

Они такие разные, эти башни. Суровые и веселые, величественные и легкомысленные, равнодушные  и нервно- напряженные. От одних веет покоем, от других тревогой...

Кажется, первая башня  в истории человечества, известная  нам,— Вавилонская. Она не только библейская сказка, а и исторический факт. Строили Вавилонскую башню, чтобы объединить людей: «И сказали  они: построим себе город и башню, высотою до небес; и сделаем себе имя, чтобы не рассеяться по лицу всей земли» (Книга Бытия).

Башня, по замыслу  строителей, должна была стать ориентиром для выбора верного пути. Если кто-нибудь, выйдя из города, начинал блуждать и к вечеру находился к западу от Вавилона, то видел па фоне вечернего  неба темный силуэт башни, а если к  востоку, то ее вершину, освещенную лучами заходящего солнца.

В то же время Вавилонскую  башню некоторые предания понимают и как мятеж против самого бога. Но мятеж неудавшийся, ибо бунтари  не были единодушны в своих целях. Бог, возмущенный высокомерными  намерениями строителей, покарал  их, смешав их язык. Строители перестали  понимать друг друга. Если один просил раствор, то другой подавал ему кирпич, который первый швырял в голову товарища и убивал его. Перессорились между  собой создатели башни, и она  осталась незавершенной. Часть ее провалилась  в землю, другую часть истребил огонь, треть же осталась на земле. И тот, кто проходил мимо оставшихся развалин, терял память и забывал все, что  знал.

Что ни башня, то своя легенда, свой символ.

По преданию, в  столице древних персов Персеполе  по углам царского дворца высились глухие каменные башни. Древние персы  не хоронили умерших и не сжигали  их останков. Считая, что смерть оскверняет священные стихии — огонь, воду, землю и воздух, они оставляли  трупы усопших на каменных башнях в добычу хищным птицам. И потому башни Персеполя считались башнями  смерти.

Башни часто символизировали  ту или иную идею. Так Меншикова  башня, что построена рядом с  дворцом «полудержавного властелина» (стоял на месте нынешнего Московского  почтамта), посвящена архангелу Гавриилу — вестнику, раскрывавшему смысл  пророческих видений и ход  событий. А собственная судьба, несмотря на наглую самоуверенность, всегда беспокоила Александра Даниловича, взобравшегося  слишком высоко. Архангелу Гавриилу приписывалась и особая власть над  стихиями. Гавриил так и не уберег светлейшего князя от крушения, однако «предупредил» его об этом. Летом 1723 года молния угодила в шатер  Меншиковой башни, начался пожар, и  верхние ярусы рухнули...

Сам царь Петр тоже любил строить башни, и тоже символические. Петропавловский собор со шпилем заложен в день апостола Петра, который, по христианскому преданию, хранил ключи от рая. Поэтому Петропавловскую  крепость со знаменитым шпилем, прозванным грот-мачтой державного корабля, считали  не только ключами к морю, но и  к петровскому парадизу — райскому городу, который должен появиться  на берегах Невы.

В последние годы Петр начал было сооружать громаднейшую башню в Кронштадте. Вот как  об этом сообщал историк Петербурга А. И. Богданов. «Государь Петр Великий  намерен был наподобие древних  Колосса и Фароса над Кронштадтским  каналом сделать высокую башню каменную в такой мере, чтобы в ворота ея проходили корабли с мачтами, над которыми б такое высокое здание построено было, где б можно часовым стоять и за несколько верст идущие корабли в море усматривать можно, и на шпице б в нощное время фонарь с великим светом зажжен был, которой башне и рисунок был сделан.

Кто ведает канал  сей, между Кронштадтом и Кроншлотом протекающий, тот может судить о  великости предприятия монаршаго. Какому бы должно быть ужасно свободу  сей башни (так у автора. - И. Ш.), под которою бы могли проходить  самые большие военные корабли  во всем их вооружении, как проходят ныне? какую бы высоту должна оная иметь? могли бы сравняться с сим зданием  оные семь чудесных зданий, толико прославленных  древними?». (Семь чудес света: статуя Зевса в Олимпии, висячие сады Вавилова, мавзолей в Галикарнасе, Колосс Родосский, маяк в Александрии, храм Артемиды в Эфесе и египетские пирамиды. Колосс и Фарос, упомянутые Богдановым, и есть два из семи чудес  света. Колосс Родосский — это  статуя бога солнца Гелиоса высотой 5 метров, изваянная в III веке нашей  эры скульптором Харесом. Приближаясь  к острову Родосу, мореплаватели  видели сияющего бронзового Гелиоса, который  как бы приветствовал их. Фарос  — это Александрийский маяк высотою 420 метров, установленный в 280 году до нашей еры па острове Фаросе, на подходе к столице античного  Египта Александрии).

Окружена легендами и Невьянская башня. Я собираюсь рассказать не столько о самой башне, сколько  о том, что происходило вокруг нее, о людях, которые ее окружали, и, конечно, об уральских заводчиках Никите и Акинфии Демидовых. Уж кто-кто, а первые Демидовы не обижены вниманием  историков и писателей, кинематографистов  и художников. Каждый видит их по-своему, исходя из законов жанра. Но и казусов  предостаточно. Даже в замечательной, строго документированной «Памяти» Владимира Чивилихина Петр I отдает Никите Демидову гору Благодать, а на Невьянском заводе «налажено производство лучших в мире боевых ружей до ста  тысяч в год…».

Дело не в отдельных  фактических неточностях - от них  никто не застрахован. Часто легче  поднимать историческую целину, чем  писать об известных событиях и людях, которые обросли стереотипами и  легендами. Первые же Демидовы в определенной степени уже канонизированы... Сложность  еще и в том, что бумаги Невьянской заводской конторы - главной в  демидовском горном царстве первой половины ХVIII века — почти целиком  куда-то исчезли. Молчит и Невьянская башня. Она много видела и слышала: и в ней самой, и вокруг нее  разыгрывались драматические, а  то и трагические события. Она  хорошо знает о них, но молчит и  лишь изредка туманно и таинственно  намекает.

К тайнам Невьянской башни давно  уже подбираются разные исследователи. Первым серьезно начал изучать башню  Валентин Федоров. Затем в поиск  включились Александр Саканцев, Нина Силина, Леонид Мамонов, Станислав Лясик, Всеволод Слукин...

За последние  годы некоторые тайны Невьянской башни раскрыты. И в этом помогла  мудрая муза истории Клио, которой, как считают, ведомо прошлое. Иногда ее еще считают самой строгой  музой, которая в конечном счете всякого ставит на то место, которое он заслуживает.

Поэтому те исторические сюжеты, в познании которых помогала муза Клио, сюжеты, которые хоть в  какой-то мере удалось подтвердить  документально, вошли в разделы  «Клио-1» и «Клио-2».

Но музу Клио называют нередко и блудницей, которая  отдается каждому, кто обладает сильной  властью. Кроме того, у музы Клио капризный характер. Иногда она или  в самом деле забывает о некоторых  событиях и людях прошлого, или  притворяется, что забыла. Так она  забыла или просто не хочет рассказать о зодчем Невьянской башни. Даже малейшего  намека о нем не слышится пока из ее уст. Потому автор включил в  ткань документального повествования  повесть «Зодчий», где главный  герой является вымышленным персонажем. Это своего рода художественная версия одного из самых загадочных сюжетов  Невьянской башни. Итак, начнем делать поисковые круги вокруг Невьянской башни и внутри нее.

Легенды и предания

 

Там, где молчит история, появляются легенды и предания. Они как  бы заполняют пустоты и белые  пятна реального исторического  повествования. Бывало, реальность и  легенда шли рядом, как бы подменяя друг друга. Мудрый Н.К. Рерих зорко  подметил эту особенность отражения  прошлого: «В этих оберегаемых и  сохраняемых преданиях вы можете узнать реальность прошлого. В каждой искре фольклора есть капля Истины, приукрашенной или искаженной».

В уральском фольклоре тема «О заводчиках Демидовых» обычно выделяется особо. Причем многие предания и легенды так  или иначе связаны с Невьянской башней. Эта тема, по выражению исследовательницы  уральского фольклора В. П. Кругляшовой, «может быть названа специфически уральской».

Предания «о начале» Демидовых  обычно связаны с сюжетом первой встречи Никиты Демидова с царем  Петром I . Встреча эта — факт исторический. Причем встречались они не единожды. Но когда и как произошла первая встреча - об этом никто не знает. По крайней мере, документы о том  молчат. Известно только, что Петр 1 побывал на тульских заводах в  ноябре 1695 года и сентябре 1696 года.

Предание же рассказывает так:

«Один из наших вельмож, ездивший за границу, привез Петру пистолет. Царь очень потешался подарком, но, к  несчастию, сломал курок. Не нашлось  в Москве мастера, способного его  починить, и кто-то посоветовал обратиться в Тулу, где кузнец Никита Демидов  Антуфьев славился ловкостью и искусством. Петр, ехавший в Воронеж, захватил пистолет с собой, остановился в  Туле и приказал позвать кузнеца, который объявил, что дело можно  поправить, но что починка требует  времени. Петр оставил ему пистолет, с тем чтобы взять его назад, когда поедет обратно в Москву. Месяца через два Государь прибыл опять в Тулу и спросил о  своем заказе. Никита Демидов принес ему пистолет. Осмотревши его, Петр похвалил кузнеца и прибавил:

— А пистолет-то каков! Доживу ли я  до того времени, когда у меня на Руси будут так работать?

— Что ж, авось и мы супротив немца постоим,— отозвался Никита.

На беду Петр выпил лишнюю рюмку  анисовки, и эти ненавистные слова, слышанные им уже столько раз, взбесили его. Он не сдержал руки и  крикнул, ударяя в щеку Антуфьева: «Сперва  сделай, мошенник, потом хвались!» 

— А ты, царь,— возразил, не смутившись, кузнец,— сперва узнай, потом дерись.

При этих словах он вынул из кармана  пистолет и продолжил:

— Который у твоей милости, тот  моей работы, а вот твой, заморский-то.

Разглядев пистолет, обрадованный Петр подошел к Никите и обнял его.

Виноват я перед тобой,— сказал он,— ты, я вижу, малый дельный».

Предание это считается невьянским. Конечно подобное можно услышать и на других уральских заводах. И  везде Никита Демидов не простым  был кузнецом, а имел «золотые руки», «мастер был знаменитый».

Тут интересна такая деталь. Когда  предание или легенда ведали о  жестокости хозяев Невьянского завода, то назывался просто Демидов. А ежели  отмечалось высокое мастерство, то назывались поименно — Никита или  Акинфий Демидовы. И больше никого. В народе извечно высоко ценилось мастерство.

Символом жестокого произвола  Демидовых стала Невьянская башня. Большинство невьянских легенд связано  именно с ней. Легенды эти обыграны разными писателями.

Евгений Федоров в своем романе «Каменный пояс» так расписывает  старое предание:

«Надумал Акинфий Демидов построить  высокую каменную башню с тайными  подвалами. Писал он о том в  Санкт-Петербург приказчику:

«Намерен я строить в вашей  вотчине, Невьянске, башню по образцу, кой в иноземщине, в граде Пизе есть. Внизу той башни мыслю  сладить каменные амбары под сибирскую  медь, а вверху содержать караул для убережения от пожаров и для  повестки людишек на работу. Наказываю  тебе сыскать в Санкт-Петербурге иноземцев-каменщиков, которые дошлы  в башенной стройке...» 

(Письмо это — вымысел автора, на что он по законам жанра  имел полное право. О качестве  вымысла я умолчу. Странно другое: письмо это стали цитировать  в научных статьях, как исторический  документ).

Е.А. Федоров далее продолжает:

«По строгому указу Акинфия приказчики сыскивали каменщиков всюду и  гнали в Невьянск. Тесали камень, копали склепы, бутили фундамент. Сотни  каменщиков возводили башню. Строил башню крепостной зодчий...

Башня, по примеру Пизанской в  Италии, строилась с наклоном на юго-запад; чудилось, что она рухнет и каменная кладь расколется на части. Внизу у башни укрепили плотину  — ладила ее работная артель, вколачивая в плотине сваи. Двадцатипятипудовая  чугунная баба била с высоты дубовые  сваи и глубоко вгоняла их в  землю. И тут приключилось неслыханное. Задумал Акинфий Демидов построить  из пруда в подземные тайники  башни секретный шлюз и тот  шлюз, когда нужно поднимать, и  тогда прудовая вода с буйством шла  бы в подвалы и...» (отточие Е. Федорова).

Е. А. Федоров как-то не заметил, что  построена Невьянская башня вовсе  не по образцу Пизанской башни: трудно представить столь разные сооружения. Общее у них только одно — обе  наклонные. Стилевую разность башен, очевидно, заметил писатель Павел Северный, а потому в своем романе «Куранты Невьянской башни» повернул ту же легенду  несколько по-иному:

«Для душевного покоя (непонятно  только, почему для «покоя» - И.Ш.) Акинфия  Никитича Демидова, по его воле, каменная башни Невьянска выстроена схоже  с башнями Московского Кремля. С наклоном излажена она оттого, что в Петербурге довелось всесильному  заводчику наслышаться, будто на италийской земле, в городе Пизе, стоит  для устрашения народа башня, готовая  упасть.

…Выводили башню в строгом секрете  за высокими заплотами. Народ и близко не подпускали. Выложили под башней просторные подземелья, соединили потайным ходом с подземельем хозяйского дворца. А еще из башенного подземелья прорыли тайный лаз к пруду, перекрыли  шлюзовой перемычкой. Откроешь перемычку  — хлынет вода прямо в подземелье».

И таинственные подземелья, и секретный  шлюз упоминались в легендах неспроста. Далее, как известно, события в  легенде разворачиваются таким  образом. В подземельях башни  Демидов (в легенде обычно не называется, который из них) тайно плавил серебро  и золото и чеканил «воровские»  демидовские рубли. Когда слухи  об этом все-таки дошли до Петербурга, то на Невьянский завод послали грозного князя-ревизора. Однако Демидова предупредили о приезде незваного гостя, и  заводчик поставил на верхние ярусы  башни дозорных, чтобы зорко смотрели за дорогами, ведущими в Невьянск. Карету ревизора заметили за несколько верст  и донесли о том хозяину. Чтобы  скрыть следы своих беззаконий, Демидов  пошел на новое преступление: приказал открыть секретные шлюзы. Вода хлынула  в подземелья, заполнила их и скрыла плавильные печи, оборудование для  чеканки монет, а также мастеровых, что были прикованы цепями к стенам подземелий. Так гласит старинная  уральская легенда. Вот уже больше двух веков ходит она по белому свету в разных вариантах.

Один из вариантов этой легенды-предания рассказали А.Н. Радищеву, когда он в 1797 году возвращался из сибирской  ссылки через Урал. В его путевом  дневнике есть краткая запись:

«Невьянский завод... NB . Серебряная руда в погребу, офицер для того посланный». Развить этот сюжет Радищеву, кажется, не удалось, хотя он и пометил его  « NОТА ВЕNЕ» — «хорошо заметь».

В некоторых вариантах преданий соединяются события, происходившие  в разное время, и опускаются те или  иные сюжеты. Так в предании, внесенном  уральским историком прошлого века В. Шишонко в «Пермскую летопись»  не говорится ни о тайной плавке драгоценных металлов, ни о чеканке  рублей, ни о затоплении подземелий... Шишонко знал об этих сюжетах, но относился  к ним скептически и не включил  в свою «Летопись».

«Мы пока ничего не скажем,— замечает Шишонко,— о башне (о цели постройки  башни, о подземных ходах, идущих из башни к барским хоромам, реке Нейве и домне; о комнатах, устроенных внутри башни), находящейся в заводской  загородке, потому что все передаваемое народной молвой об этой башне как  будто басня. Башня эта — тоже осколок седой старины. Старожилы  постройку ея относит к 1725 году».

Шишонко, однако, допустил непростительные  для такого знатока истории Урала  неточности, по крайней мере, не оговорил и не прокомментировал эти сюжеты. Он так пересказывает предание.

«Пусть бы Демидовы принимали на свои заводы пришлых и беглых рекрут и пользовались бы их трудом, но не творили  бы «проделок», подобных нижеследующим. Демидовы, нуждаясь в рабочем народе, охотно принимали на свои заводы бродят всякого рода. Об этом злоупотреблении  узнал горный начальник Татищев  и донес в Петербург... Высшие власти взглянули на донос очень серьезно. Сенатору князю Вяземскому высочайше повелено было отправиться на Урал и произвести строгое следствие в тех местах, которые по указанию горного начальника служили пристанищем для беспаспортного люда (Сенатор А. А. Вяземский приехал па Урал в 1763 году, то есть почти через тридцать лет после Татищева и совсем по другому случаю. Но расследование на заводе он действительно проводил.— И. Ш.). Таким образом,— продолжает В. Шишонко,— началось дело, грозившее Демидову весьма дурной развязкой».

Теперь послушаем предание о  том, как поступил заводчик, чтобы  выпутаться из беды, или, вернее, как  прикрыл он один неблаговидный поступок другим, несравненно худшим первого.

«Пока в Петербурге рассматривали  донесение, пока на значили следователя, пока тот собирался в путь, протекло немало времени, может статься и  год, а Демидов успел между  тем принять следующие меры к  сокрытию следов своей проделки. Узнав, что большинство бродяг — беглые крепостные из Подмосковья, богач-заводчик наскоро посылает туда агентов и  с их помощью скупает у известных  помещиков всю массу людей, которых  они считают пропавшими без вести. Относительно лиц, не открывших своего происхождения, Демидов велел невьянскому  управителю держать их в кучке  и, как только прибудет следователь, запрятать в подземелье, но так, чтобы  никто посторонний не мог указать  на место, и, если обстоятельства потребуют, оставить там на веки вечные.

Для помещения князя в Невьянске  был наскоро выстроен дом, великолепно  отделан внутри юг снаружи и снабжен  мебелью из самых редких заграничных  пород. Жители, дивясь роскоши здания, прозвали его «красными хоромами».

Когда прибыл Вяземский и приступил  к проверке народа, ему были представлены ревизские сказки, а затем и  крепостные акты, совершенные задним числом на вновь приобретенных людей. Что же касается дезертиров, то на вопрос о них дан ответ, что таких  никогда не было и нет. Успел или  не успел Вяземский обличить Демидова в укрывательстве бродяг, старики  старожилы ничего положительного не сказывают, но, по их словам, тревога  кончилась пустяками. А спрятанные в подземелье не вы ходили уже на белый свет.

Вероятно, князь чем-то не угодил Демидову, иначе последний не выкинул бы такого фарса: когда Вяземский и  заводчик свиделись в Петербурге и первый между прочим похвалил невьянскую квартиру, Демидов выслушал это одобрение  молча, но, вернувшись домой, написал  своему управителю — предать огню «красные хоромы» со всем, что в  них было. Приказ исполнен: здание немедленно сломано и бревна употреблены  на обжыг руды, мебель и уборы  достались управителю, но показаны владельцу истребленными».

Очевидно, П.П. Бажов слышал это  предание в другом варианте, нежели В. Шишонко. В письме А. А. Суркову, в  котором Павел Петрович разбирает  роман Е. А. Федорова «Демидовы» есть такой абзац:

«Единственным случаем неоправданного мотовства может служить разве  приказ Демидова сжечь специально построенные  и роскошно обставленные «красные палаты», где во время ревизии жил князь  Вяземский. Но это случай особого  рода. Он, на мой взгляд, может быть кульминационным в основном и  самом трудном конфликте Демидовых  с родовым барством. Надо было сжечь, чтоб получить право публично сказать  сенатору двусмысленную фразу: «Кто же после вашей светлости там  жить у нас станет».

Жест стоил дорого, но он интересен...» 

О преданиях, связанных с первыми  Демидовыми и Невьянской башней, упоминает  и Н. Колюпанов — автор солидного, но неровного труда «Колонизация Пермской губернии и распространение  горного промысла». Описав наследство, оставленное Акинфием Демидовым, он продолжает:

«Из завещания видно, что, кроме  того (ранее перечислялись заводы, промыслы, дома и т.д.— И.Ш.), после  Демидова остался значительный денежный капитал и поступил в раздел между  сыновьями...: серебряной посуды 6 пуд, алмазные и золотые вещи, жемчуг и другие драгоценности. Местное предание рассказывает, что при дележе найдена такая  огромная наличная сумма в золотой  и серебряной монете, что затруднялись ее считать и делили на меру.

С трудом верится, что такое громадное  состояние было делом рук одного человека, поневоле приходится прислушиваться к преданию, будто Демидов задолго  до объявления о том правительству  получал в значительном количестве серебро и золото из Сибири и чеканил  монету.

В Невьянском заводе до сих пор  стоит высокая сторожевая башня: в ней закладена потайная комната, в которой, говорят, найдены были плавильная печь и формы для чеканки. Вообще Невьянский завод полон чего-то таинственного и недоброго. Из башни  в дом ведет подземный ход, такой же ход спускается к реке, а третий примыкает, говорят, к железной, до сих пор запертой двери. Двор устлан был прежде чугунными плитами, и  под ними был целый лабиринт переходов  и тайников. В доме до сих пор  есть комната, акустически так устроенная, что сказанное в ней шепотом  слышно во всем доме; по преданию, она  отводилась приезжим. В одном из тайников много времени спустя были, говорят, найдены скелеты, прикованные  цепями...» 

Все эти сведения, в которых хаотично перемешаны достоверные факты и  легенды, Н.Колюпанов опубликовал  в 1871 году. Примерно в это же время  Вас. И. Немирович-Данченко, путешествовавший по Уралу, так записал свои впечатления  от услышанного о Невьянской башне:

«В ее подземельях и народ  топили, в ее закоулках людей замуровывали, в ее черных казематах и застенках  держали вредных и опасных  супостатов. Царство призраков стало  и уделом сказок. Легенды остались в народной памяти, и народ упорно связывает их с этою старой башней; народ говорит о ней то, что  не скажут выходцы с того света, народу каждое пятно на этих онемевших стенах кажется следами убийств, каждый загадочный шум в стене — стонами  когда-то замученных в каменных мешках жертв».

Легенды и предания, связанные с  Невьянской башней и первыми Демидовыми, великолепно знал Д.Н. Мамин-Сибиряк. Он, правда, почти нигде их не пересказывал, но, ярко излагая факты из истории  Демидовых и демидовских заводов, кратко упоминал и о преданиях.

«Первые заводчики, — писал он в  очерке «От Урала до Москвы»,—  были люди слишком энергичные, вроде  Акинфия Демидова, и не стесняли себя в выборе средств при преследовании  своих целей. По сие время на многих Уральских заводах сохранились  предания о том, как рабочих бросали  в жерла доменных печей или  топили в прудах..» 

И в этом же очерке, останавливаясь па заслугах Акинфия Демидова, Мамин-Сибиряк  тоже упоминает о легенде: «...первая русская медь, первое сибирское серебро  и первое сибирское золото… были добыты Акинфием Демидовым... Акинфию  Демидову было известно но только существование  золота в Сибири раньше официального открытия Змеиногорского прииска, но можно с достаточным вероятием предположить, что даже производилась разработка этого золота, конечно, тайная, так как добывание драгоценных металлов составляло правительственную регалию и строго воспрещалось частным лицам. Именно к этому времени можно отнести легенду о Невьянской башне».

Однако саму легенду, по крайней  мере в опубликованных вещах, Мамин-Сибиряк  нигде не излагает. Но можно предполагать, что намерение вернуться к  этой невьянской легенде у писателя имелось. Тем более что ХVIII век  в уральской истории его очень  интересовал. «Это было кипучее время,—  писал он,— время сильных людей  как на добро, так особенно на зло, время, носившее на себе печать какого-то стихийного разгула сил, когда на каждом шагу проявлялась почти нечеловеческая энергия». Среди этих «сильных людей» Дмитрия Наркисовича, пожалуй, больше других интересовал Акинфий Демидов, которого он называл «гениальным  человеком», отмечая в то же время, что тот «является истинным сыном  своего века: под его железной рукой  стонали не только приписанные к  заводам крестьяне, но и сами подьячие, разные приставники, приказчики и прочий служилый люд. Кнут, плети, батоги, цепи, застенок — все шло в ход. Недостаток места не позволяет нам остановиться на странном характере А. Демидова, полном всевозможных противоречий, где  были перемешаны неистощимая энергия, железная воля, самодурство, жестокость».