ПИСАТЕЛИ И ПИСАТЕЛЬСКИЙ
БЫТ В РОМАНЕ
Название
писательской организации МАССОЛИТ придумано
Булгаковым по аналогии с аббревиатурами
вроде РАПП (Российская ассоциация пролетарских
писателей), МОДПИК (Московское общество
драматургов, писателей и композиторов),
МАСТКОМДРАМ (Мастерская коммунистической
драматургии) и т. п. В МАССОЛИТе числится
3111 членов, он единолично владеет и Домом
Грибоедова, и писательским поселком Перелыгино
(вызывающим ассоциацию с реальным писательским
поселком Переделкино), членский билет
МАССОЛИТа сделан из дорогой кожи, с золотой
каймой и «известен всей Москве» — с этой
точки зрения МАССОЛИТ больше напоминает
Союз советских писателей, который был
создан в 1934 году после роспуска всех литературных
группировок и объединил около 3 тысяч
литераторов.
МАССОЛИТ
располагается в Доме Грибоедова
на бульваре. Современники без
труда узнавали в «Грибоедове»
дом Герцена (Тверской бульвар, 25). Этот
дом, когда-то принадлежавший дяде Герцена,
А. А. Яковлеву, был реквизирован большевиками
и в 1920 году передан писательским организациям.
В романе в Доме Грибоедова располагаются
прежде всего многочисленные кассы и разного
рода профсоюзные комиссии, решающие «квартирный
вопрос» или организующие спортивный
досуг писателей. Надпись на двери «Однодневная
творческая путевка» может означать и
однодневную командировку «на места»
(т. е. поездку в колхоз или на завод, во
время которой советский писатель изучал
жизнь своего народа), и однодневную путевку
в какой-нибудь писательский Дом творчества.
Надписи типа «Полнообъемные творческие
отпуска» более очевидны: речь идет именно
о льготных путевках в дома отдыха; перечислены
курортные места в Крыму, Казахстане и
на Кавказе, к которым добавлен уже совершенно
фантастический Зимний дворец в Ленинграде.
«Запись в очередь на бумагу» также отражала
условия существования советских писателей,
которые в эпоху дефицита получали бумагу
в своей профсоюзной организации; так,
в дневнике Е. Булгаковой сохранилась
запись от 1 ноября 1938 года: «Зашла... к зам.
директора Литфонда, сказала, что в магазине
Литфонда отказались дать писчую бумагу
Булгакову — „он уже и так получил больше
нормы”, а норма, оказывается, четыре килограмма
бумаги в год. На чем же теперь писать?»
В
доме Герцена был и ресторан,
но с открытым доступом и
отнюдь не роскошной кухней. Большим
комфортом отличались рестораны
с ограниченным доступом —
Центрального дома литераторов,
Дома печати, Клуба театральных
работников, — последний, кстати,
переезжал на лето в филиал
— уютный сад на Страстном
бульваре, д. № 11, иначе — сад
Жургаза (в доме располагалось Журнально-газетное
объединение); в этом саду играл джаз под
управлением А. Цфасмана, исполнявший
в том числе и фокстрот «Аллилуйя».
Булгаков
создает собирательный образ
закрытого ресторана для творческих
работников — одного из способов
прикармливания (в прямом и переносном
смысле) советской властью лояльных
по отношению к ней литераторов.
Основным достоинством меню в
«Грибоедове» является дешевизна подаваемых
блюд (далее в тексте сравнение с «коммерческим»
рестораном «Колизей» — втрое!), обеспеченная
получением продуктов из закрытых распределителей
по льготным расценкам. На первый взгляд,
«Грибоедов» поражает роскошью, однако
разговор Амвросия и Фоки вызывает лирическое
отступление автора о безвозвратно ушедшей
барской — настоящей! — роскоши: разнообразнейшая
дичь (дупеля, гаршнепы, бекасы, вальдшнепы,
дрозды, перепела, кулики), стерлядь, раки,
икра, яйца-кокот с трюфелями (фр. cocotte —
специальная чугунная кастрюлька; вероятно,
«кокетливый» вариант яиц-пашот, т. е. «в
мешочек», приготовление которых в настоящем
виде, т. е. без скорлупы, требует изрядной
ловкости), суп-прентаньер (фр. printanier
— весенний — легкий овощной с обязательной
спаржей и стручковой фасолью) и т. д. Советские
деликатесы выглядят совсем иначе: судачки
а натюрель (фр. аu naturel), иначе — «в собственном
соку»; «фляки господарские» — польское
или молдавское блюдо из рубца (желудок);
куриные котлеты де-воляй — это просто
куриные котлеты (фр. volaille — домашняя птица);
карский шашлык, как и любой другой, вообще
стал ресторанным блюдом только в советское
время. Таким образом, за красивыми названиями
скрываются самые прозаические блюда.
Нравы
литераторов, изображенные в романе,
отражают отношение Булгакова
к советским писателям и их
взаимоотношениям с властью. Близкий
друг Михаила Афанасьевича сценарист
С. Ермолинский так передавал свое ощущение
от появлений Булгакова на каком-то очередном
собрании Союза писателей (которых он,
впрочем, старался избегать): «Он проходил
странной птицей среди этого непрерывного
коловращения писательских масс, не встречая
ни одного знакомого лица, хотя многие
на него оглядывались. Впрочем, иногда
на него надвигалась барственная фигура,
и он узнавал в ней некоего собрата по
перу, и тот здоровался с ним, выражая на
лице сочувствие и сокрушение. Здесь все
плыло к невидимой лестнице признания,
ценились умельцы восхождения на ее зигзагообразные
ступени, а те, кто достиг, уже обозначились
отчетливо. Вокруг них суетились. А он
узнавал в них бывших горлопанов, репортеришек,
фельетонистиков, и они улыбались ему
издали, близоруко щурясь и чуть приподнявши
кругло-сытые лица, однако же не слишком
демонстрируя когдáтошнее с ним приятельство...»
Разгромные
рецензии на роман Мастера
отражают стилистику советской
критики: шельмование и политические
обвинения в сочетании с почти
площадными ругательствами. В ходе
обсуждения пьес Булгакова «Дни
Турбиных» и «Бег» в критике появился
лозунг: «Ударим по булгаковщине!» — в
романе лозунгом становится «Ударим по
пилатчине!». Булгаков собирал отклики
о себе и в открытом письме, направленном
в правительство 28 марта 1930 года, писал:
«Произведя анализ моих альбомных вырезок,
я обнаружил в прессе СССР за десять лет
моей литературной работы 301 отзыв обо
мне. Из них: похвальных — было 3, враждебно-ругательных—
298. <...> Героя моей пьесы „Дни Турбиных"
Алексея Турбина печатно в стихах называли
„сукиным сыном", а автора пьесы рекомендовали
как „одержимого собачьей старостью".
Обо мне писали как о „литературном уборщике",
подбирающем объедки после того, как „наблевала
дюжина гостей". <...> Писали „О Булгакове,
который чем был, тем и останется, новобуржуазным
отродьем, брызжущим отравленной, но бессильной
слюной на рабочий класс и его коммунистические
идеалы" („Комсомольская правда",
14/Х, 1926 г.)».
Председатель
(секретарь) МАССОЛИТа Берлиоз — типичный
советский функционер, руководящий литературой
согласно линии партии и разъясняющий
писателям, что и как они должны писать.
Иванушка Бездомный — образ более сложный.
Псевдоним Ивана Бездомного образован
по шаблону: Максим Горький, Демьян Бедный,
были поэты Голодный, Беспощадный, Приблудный,
Безыменский (который использовал образ
белогвардейского полковника Алексея
Турбина в своей комедии «Выстрел»). В
начале романа Бездомный — типичный комсомольский
поэт, громящий в стихах чуждую идеологию
и обличающий своих «мелкобуржуазных»
собратьев по перу (разговор с Рюхиным).
Его стихи имеют успех, его портрет помещен
в «Литературной газете» (издавалась с
1929 года). Удачливая карьера идеологически
правильного поэта прерывается встречей
с Воландом и Мастером — Иванушка не просто
перестает писать агитки, он совсем перестает
писать стихи.
Бездарный
Рюхин изображен в чем-то проще, а в чем-то
трагичнее бросившего писать стихи Иванушки.
Исследователи полагают, что Рюхин отчасти
отражает черты В. В. Маяковского, отношение
к которому Булгакова было крайне сложным.
Маяковский постоянно критиковал Булгакова
за мещанство и устарелость, а Булгаков
с трудом переносил искусство левых. Поэт
Рюхин, впав в депрессию после обвинений
Иванушки, разговаривает с памятником
Пушкину, обзывая Дантеса белогвардейцем,
— это очевидная пародия на стихотворение
Маяковского «Юбилейное» (1924), в котором
автор интересовался, чем занимался Дантес
до семнадцатого года. После тяжких мучений
Рюхин наконец формулирует: «Не верю я
ни во что из того, о чем пишу!» (фраза была
изъята советской цензурой из первой публикации
в СССР). Неизвестно, знал ли Булгаков о
том подавленном состоянии Маяковского
в последние годы его жизни (в воспоминаниях
Ю. Анненкова сохранилась фраза Маяковского:
«...я уже перестал быть поэтом. <...> Теперь
я... чиновник»), но очевидно, что самоубийство
Маяковского стало для Булгакова потрясением.
Рассказывая Иванушке о своей судьбе,
Мастер «говорил что-то про косой дождь»
— видимо, это цитата из стихотворения
Маяковского «Домой» (1926):
Я
хочу
быть понят своей страной,
а не буду понят, —
что ж,
по родной стране
пройду стороной,
как проходит
косой дождь.
Возможно,
в романе есть еще одна скрытая
цитата из Маяковского, связанная
с судьбой писателя: автор рассуждает
о смерти Берлиоза и засуетившихся
массолитовцах: «Погиб он, и не нужна ему
никакая телеграмма. Все кончено, не будем
больше загружать телеграф». В 1935 году
в Полном собрании сочинений Маяковского
был опубликован один из последних набросков
поэта:
Уже
второй,
должно быть, ты легла,
А
может быть,
и у тебя такое.
Я
не спешу.
И молниями телеграмм
мне
незачем
тебя
будить и беспокоить.
Облик
Маяковского словно расщеплен
на чиновника от поэзии Берлиоза,
поэта Рюхина, пишущего по заказу власти,
и Мастера, не услышанного и не понятого
своими современниками. И Бездомный, и
Рюхин — лишнее свидетельство того, насколько
трансформируются черты реальных людей,
окружавших Булгакова, попадая в мир его
романа, и насколько опасно отождествлять
тот или иной персонаж с конкретным прототипом.
