Советские гендерные контракты и их трансформация в современной России

А. ТЕМКИНА, А. РОТКИРХ

СОВЕТСКИЕ ГЕНДЕРНЫЕ КОНТРАКТЫ И ИХ ТРАНСФОРМАЦИЯ  В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ¹ 
 

Гендерный контракт: к определению  понятия

      Понятие гендерного контракта разрабатывалось  в 90-е годы скандинавскими феминистскими  исследователями для описания доминантных типов отношений между полами и их динамики. Контракт описывается как правила взаимодействия, права и обязанности, определяющие разделение труда по признаку пола в сферах производства и воспроизводства и взаимно ответственные отношения между женщинами и мужчинами, в т.ч. принадлежащими к разным поколениям [1, p. 14]. Под воспроизводством понимаются действия и оценки, поведения и чувства, обязанности и отношения, связанные с постоянным повседневным поддержанием жизни [2, p.382]. Воспроизводство рассматривается как социально стратифицированное, оно создает и поддерживает иерархические отношения между социальными слоями, полами, поколениями.

      Гендерный контракт включает институциональное  обеспечение, практики и символические  репрезентации гендерных отношений, ролей и идентичностей в конкретных культурно-исторических контекстах; в него также включаются социальная регуляция и репрезентация сексуальности. В современном обществе гендерные контракты зависят от разделения труда в публичной и приватной сфере. В соответствии с гендерным контрактом определяется, в частности, кто и за счет каких ресурсов осуществляет организацию домашнего хозяйства и уход за детьми в семье и за ее пределами: неработающая мать, поддерживаемая мужем; наемные работники, оплачиваемые из зарплаты обоих супругов; родственники, государство через систему детских учреждений и пр.

      Английская  исследовательница Р.Кромптон описывает  пять моделей гендерного разделения труда в континууме традиционных – менее традиционных гендерных  отношений. Под разделением труда понимается соотношение оплачиваемой работы и заботы (caring work), т.е. деятельности в сфере воспроизводства. Первая модель — мужчина-добытчик, женщина-домохозяйка — представляет нормативные условия женской субординации, характерные для традиционной гендерной культуры. Вторая модель — двухкарьерная семья: женщина работает неполный день и неполный день обслуживает домохозяйство — описывает ситуацию, при которой женщина совмещает частичную занятость в публичной сфере с традиционной ответственностью в приватной. Когда женщина включается в полную занятость на рынке труда и формируется равноправная двухкарьерная семья (третья модель — государство берет на себя функцию заботы и четвертая модель — двухкарьерная семья: забота и обслуживание в домохозяйстве осуществляются через рыночные механизмы), происходят существенные изменения в гендерном порядке. Наименее традиционной является пятая модель, при которой женщина и мужчина принимают равное участие в оплачиваемой и домашней работе [3].

      Изменения гендерных отношений в 60-е годы XX в. в США и в Западной Европе описываются исследователями как трансформация доминирующих контрактов: переход от доминирующего в 50-х годах контракта домашней хозяйки (и мужчины-кормильца) к контракту равенства полов (двух кормильцев) при усилении роли государства в конце 60-х в Швеции [4]; переход от контракта социального материнства женщин (women’s social maternity), в соответствии с которым от женщины ожидалось выполнение в первую очередь традиционных ролей в приватной сфере и за ее пределами  - к контракту материнства, совмещенного с оплачиваемой работой (wage working maternity) в Финляндии [1, p. 13]. В США и Великобритании в 70-е годы распространение получила модель двухкарьерная семья — рыночные механизмы воспроизводства, которая также способствовала уменьшению гендерного неравенства [3]. Изменения гендерных контрактов были обусловлены трансформациями, произошедшими в обществе позднего модерна. Становление государства благосостояния, общества массового потребления, развитие нового женского движения и дебаты в политически партиях проблематизировали вопросы сексуальности, пола, и возраста и традиционный гендерный порядок в целом, а затем повлияли на его радикальное изменение [5]. В 50-е годы увеличилось количество женщин, занятых в сфере оплачиваемого труда, усилилась социальная политика, в 60-е годы гендерные роли стали предметом общественной заботы. В 70-х годах были изменены налоговые системы и законодательство, касающееся ответственности за детей, создавались детские учреждения и дома для престарелых, модернизировалось домохозяйство, развивалась система питания за пределами дома и т.п. Новая интерпретация гендерных ролей в рамках контракта равенства в Скандинавии была закреплена политикой государственного феминизма, т.е. политикой равенства в отношении женщин, осуществляемой государством, постоянно кооптирующим женщин и женские вопросы в политику [6].

      Термин  гендерный контракт проблематизирован феминистскими критиками теорий общественного договора. Как указывает К.Пэйтман, современное (западное) гражданское общество, конституируемое общественным договором, неизбежно является патриархатным. Это договор (мужского) братства, или мужского порядка, в котором преодолена иерархия поколений (отец – сын) и все граждане получают равные права [7]. Однако правила либерального общественного договора обеспечивают и обеспечиваются вторичным статусом женщин. Отношения в браке, распределение обязанностей в семье, разделение труда в публичной и приватной сфере предстают как добровольный общественный контракт равноправных агентов, но имплицитно эти договоры всегда основываются на естественных предписаниях полам, создающих системы иерархий и неравенства. Учитывая данную критику, мы рассматриваем гендерный контракт не как взаимодействие равноправных партнеров, а как компромисс соглашений между агентами с разными властными позициями в публичной и приватной сферах. Гендерная политика, идеология и институты поддерживают отношения власти между агентами и задают рамку гендерной стратификации, однако внутри этой рамки конкретные правила, ответственность и права полов являются следствием «переговоров» и «соглашений», предполагающих как воспроизводство правил, так и возможность их изменения. В конкретных исторических контекстах сосуществуют разные гендерные контракты, совокупность которых образует гендерную систему.

      Под гендерной системой понимается многоуровневый феномен, включающий институты и социальные взаимодействия, которые предписывают образцы поведения мужчинам и женщинам. Гендерная система представляет собой институционализированные предписания, определяющие модели поведения и социального взаимодействия в соответствии с полом. Она включает три взаимосвязанных компонента: социальную конструкцию гендерных категорий на основе биологического пола; половое разделение труда, в соответствии с которым мужчинам и женщинам предписываются разные роли; социальную регуляцию сексуальности, позитивно оценивающую одни формы сексуального поведения и негативно – другие [8, p. 2, 16]. Шведская исследовательница И. Хирдман определяет гендерную систему как совокупность гендерных контрактов, регулирующих отношения между мужчинами и женщинами на уровне представлений, а также формальных и неформальных правил и норм [4, p. 190-191]. Понятие гендерной системы связано со структурным уровнем анализа гендерных отношений. Впервые определение пологендерной системе было дано в середине 70-х годов феминистским антропологом Г.Рубин как «набор механизмов, с помощью которых общество преобразует биологическую сексуальность в продукты человеческой деятельности» [9, c. 91]. Впоследствии понятие пологендерная система было расширено и уточнено, гендерные отношения в настоящее время рассматриваются большинством исследователей не только на макро-, но и на микроуровне, не только на уровне структур, но и на уровнях действия, идеологии, символизма [8; 10]. Именно в таком смысле мы использовали этот термин в ранней версии статьи. В настоящее время, однако, мы отдаем предпочтение более гибкому концепту гендерного порядка [11; 12].

      Гендерный порядок, т.е. исторически заданные образцы властных отношений между мужчинами и женщинами [11, p. 98-99], складывается в определенных обществах на институциональном, идеологическом, символическом и повседневном уровнях. В рамках установившегося гендерного порядка существует доминантный гендерный контракт, который определяет положение женщин и мужчин в системах производства и воспроизводства; в условиях социальных изменений на гегемонию могут претендовать разные контракты. Конкретные гендерные практики складываются в относительно автономных сферах жизни (в приватной –домохозяйство и сфера интимности-сексуальности и в публичной).

Гендерные контракты в России: аналитическая модель

      Итак, гендерный контракт - это контекстуально обусловленные, иерархически структурированные образцы взаимодействия полов. Гендерный порядок мы рассматриваем как совокупность гендерных контрактов, предписывающих различные гендерные роли и статусы разным сферам общественной жизни в советское время и разным социальным слоям в постсоветсткий период. Советский гендерный порядок характеризовался монопольной ролью партии-государства в его формировании, устойчивостью и гомогенностью гендерной идеологии и гендерных ролей, постоянно воспроизводимым разрывом между официальной идеологией и практиками повседневности. Учитывая роль государства в формировании гендерных отношений, можно назвать гендерный порядок этакратическим [13]. Идеология, институты и практики советского гендерного порядка и основной гендерный контракт, который мы назвали контрактом "работающая мать", сложились в 30-е годы XX в. [см.10; 13; 14; 15]. Постреволюционные попытки решения «женского вопроса» путем вовлечения женщин в общественное производство, предопределения роли домашнего хозяйства, трансформации институтов брака и материнства привели к разрушению традиционной патриархатной семьи. Советская женщина работала полный рабочий день, осуществляла воспитание детей, частично разделяя его с государственными институтами и родственниками (иногда и с наемными работниками), и организацию быта. Иногда такая модель называется «тройной нагрузкой» (ср.: вторая и третья модель гендерных отношений, описанные Р.Кромптон).

      В рамках советского гендерного порядка, с одной стороны декларировалось  равенство, при котором каждый человек, независимо от пола, становится гражданином. С другой стороны, гендерная идеология воспроизводила биологический детерминизм, который наделял женственность «специфическими» естественными, физическими и психологическими свойствами [10], а женщин – статусом особых граждан. Гендерный порядок такого типа получил название конвенционального с учетом, что наблюдались сохранение одних традиций (ценности материнства, разделения обязанностей внутри семьи) и разрушение других (экономической зависимости женщины от мужа) [16, p. 130-133]. Итак, государство поддерживало особую роль женщины, задавая рамки доминирующего гендерного контракта¹.

      Основные  свойства гендерного порядка и доминирование  контракта "работающая мать" сохранялись на протяжении всего советского времени. Вместе с тем гендерная идеология менялась на разных этапах социалистического общества. В 60-е–70-е годы ограниченная либерализация общества и приватизация частной жизни постепенно приводили к ослаблению официальной гендерной идеологии и появлению альтернативных интерпретаций женственности и мужественности [13]. Еще одной особенностью советского гендерного порядка является постоянное воспроизводство разрыва между официальной идеологией и практиками повседневности [17]. На протяжении всего советского времени существовали гендерные роли и практики, не совпадающие с официальными предписаниями, однако начиная с 70-х годов разрыв повседневности и идеологии приобрел систематический и повсеместный характер. Советский гендерный порядок может быть представлен как совокупность трех различных контрактов, дополняющих друг друга: официальный контракт работающей матери сосуществовал совместно с повседневным и нелегитимным контрактами².

      Официальный контракт формировался и поддерживался государственной политикой, идеологией и социальными институтами, обеспечивающими совмещение ролей работающей матери. Контракт в повседневной сфере жизни находился за пределами государственного регулирования и выполнял, во-первых, функцию приспособления к повседневности. На женщину возлагалась ответственность за воспитание детей, уход за пожилыми, бытовое обслуживание семьи, компенсирующее недостатки социального сервиса и дефицита. Во-вторых, правила повседневного контракта складывались как непреднамеренные последствия официального контракта, например, распространение практик одинокого и внебрачного материнства. В-третьих, существовали практики, не регулируемые официальной политикой – например, добрачная сексуальность совершеннолетних. Одновременно в обществе существовал нелегитимный контракт, правила которого имели альтернативный характер и к которому применялись общественные санкции вплоть до уголовного наказания³.

      Изменения постсоветского общества с конца 80-х  годов повлекли за собой и трансформацию  гендерных отношений: государство  утрачивает роль монопольного агента формирующего гендерный контракт, частично разрушается система социальной и идеологической поддержки материнства. Рыночные механизмы и либеральная общественная сфера способствуют дифференциации гендерных норм и практик в разных социальных слоях, формированию новых, в том числе противоречащих друг другу гендерных идеологий и интерпретаций женственности и мужественности. Реконфигурация официальных, повседневных и нелегитимных правил советского времени приводит к формированию новых гендерных контрактов с разными правилами, практиками и идеологиями.

      Трансформации гендерных отношений по-разному  оцениваются современными исследователями. Некоторые феминистские авторы использовали термин «патриархатный ренессанс», обозначая  то, что в современной России мужчины занимают доминирующие позиции в общественной жизни, а женщины «выталкиваются» в сферу приватного [18]. Английская исследовательница П. Уотсон суммировала такие взгляды следующим образом: «Создание гражданского общества и рыночной экономики в Восточной Европе влечет за собой построение «мира мужчин» и доминирование мужественности в общественной жизни. Принуждение женщин вернуться к домашней жизни, коммерциализация женственности, принижение женской идентичности - неизбежные составляющие данного процесса» [19, p.472]. Во второй половине 90-х годов многие авторы стали осторожнее высказываться о направленности трансформаций гендерного порядка [см., напр., 16; 20], подчеркивая противоречивость эгалитарных и патриархатных тенденций [13]. Традиционные представления о женской роли в семье и обществе оцениваются не столько как патриархатный синдром, сколько как стратегии совладания с ситуацией [21, p. 480]. В период трансформаций формируются новые контракты работающей матери, женщины, ориентированной на карьеру, домохозяйки (и мужчины кормильца) и спонсорский контракт. Несмотря на структурные изменения и возникновение новых практик, практики, правила и нормы, восходящие к советским гендерным контрактам сохраняют свою устойчивость (что подтверждается, в частности, статистикой занятости [22]).

      Мы  предполагаем, что основной контракт позднесоветского времени в силу гомогенности государственной политики распространялся на все население, а постсоветское время именно контракты благополучного среднего класса претендуют на практическое и/ или символическое доминирование⁴.

Советский гендерный порядок: официальные, повседневные и нелегитимные контракты

      Официальный гендерный контракт: работающая мать. Данный контракт включает мобилизованный государством труд женщин и материнство как гражданские обязанности. Его историческая конструкция и воспроизводство проанализированы исследователями [см.: 10; 13; 14; 15; 23]. Официальный контракт имел внутренние противоречия и напряжения, однако гендерная и семейная политика, формирующая данный  контракт, в целом распространялась на подавляющее большинство советских граждан(ок). В соответствии с правилами и нормами советского общества от женщин ожидалось сочетание производственной деятельности с материнством и заботой о семье.

      Из  интервью: "Женщина должна приносить зарплату больше чем муж, все в доме делать вплоть до ремонта, детей родить, воспитать между своей активной общественной деятельностью и  потом еще – мужу рубашки, брюки гладить" (50 лет, высшее гуманитарное образование, менеджер в финансовой сфере, двое детей). Материнство воспринимается как гражданская обязанность:"Воспитание детей – это очень большая работа для общества… Это звучит громко, но в какой-то степени я это воспринимала как свой гражданский долг" (60 лет, преподаватель, мать четверых детей).

      Модель  семьи была конституирована государством, которое регулировало жизненные  условия, миграцию и профессиональную мобильность, а также несло ответственность  за социальное обеспечение и поддержку  материнства. Контракт работающей матери был основан на государственной помощи в воспитании детей: предоставлении декретных и послеродовых отпусков, отпусков по уходу за ребенком, льготы работающим матерям, бесплатном здравоохранении и системе детских учреждений (яслей и детских садов). Официальный контракт не был монолитным, хотя абсолютное большинство женщин было ориентировано на материнство и на занятия профессиональной деятельностью, согласно закону и экономической необходимости. Женщины, состоящие в браке и имеющие детей, в отличие от мужчин, имели легальное право не работать. В некоторых социальных слоях профессиональная занятость женщин была скорее исключением, чем правилом, в частности в номенклатурных семьях и в семьях военнослужащих (о стратификационных гендерных различиях см.: [24; 25, с.9-12]). Таким образом, в рамках официального контракта допускалось традиционное женское поведение, поддерживаемое идеологией женского предназначения.

      Вместе  с тем, советской нормой считалась  женская занятость в общественной сфере. Из интервью говорит: "Когда мне было 25 лет, то вот у нашего приятеля жена не работала, совершенно здоровая и сидела дома с детьми, и мы все про нее думали, что она сумасшедшая: как это – не работает?… Наша женщина не рождена домохозяйкой, это очень тяжело… работать гораздо легче" (35 лет, домохозяйка, инженер по образованию). В рамках контракта работающая мать натурализация женских ролей сводилась к материнскому предназначению, сексуальность и телесность оставались за пределами официальной политики и репрезентации, за исключением запретов и обвинений. В биографиях о сексуальности женщины рассказывают о репродуктивных практиках: беременностях, абортах, родах. Бездетная женщина считает «я не выполнила, я считаю, главного предназначения женщины – не родила ребенка» (57 лет, высшее гуманитарное образование) [26].

      Игорь Кон назвал политику такого рода бесполым сексизмом: мужчины и женщины трактовались как одинаковые, несмотря на явное различие формальных и неформальных правил, обеспечивающих реализацию женских и мужских ролей [27]. Традиционные роли и гендерная индивидуализация могли восприниматься как форма личного самовыражения и пассивного сопротивления массовой культуре [28, c. 98-100].

      Гендерный контракт в повседневной жизни (теневой контракт). Повседневный гендерный контракт включает те правила, практики и нормы, которые не подлежали прямому государственному регулированию, напротив, складывались как реакция на ригидность официальных институтов. Под повседневностью – сферой реализации данного контракта - мы понимаем действия, оценки, поведение, отношения, которые постоянно поддерживаются рутинным образом и характеризуются практическим, редко артикулируемым, знанием. Этот контракт мы также называли теневым - промежуточный вариант между тем, что «написано на лозунгах» и тем, за что «сажают в тюрьму», дополняющий как официальный, так и альтернативный контракты[29]. Данная метафора позволяет подчеркнуть неизбежное наличие "тени" у работающей матери, а также связь с частично скрытыми, не запрещенными и не разрешенными гендерными идентичностями и нормами поведения. Они были скрытый от репрезентаций или аоявлялись в недоминирующих дискурсах позднесоветского времени (кино, художественная литература).

      Стабилизации  данного контракта способствовали тенденции приватизации и автономизации  семьи, возрастания роли социальных сетей в позднесоветский период. Одним из следствий государственной политики усиления и помощи семьи, улучшения условий жизни, в том числе жилищных, стала ее автономизация на уровне повседневности [13; 14]. Семья и дружеские сети воспринимались как сфера безопасности сохранения ценностей и норм, не всегда соответствующих официальным. В повседневной сфере социального воспроизводства от женщин ожидалось выполнение традиционных ролей заботы, обслуживания, реального и символического материнства, а также осуществление действий, компенсирующих неразвитость государственного сервиса в сфере социальных сетей (доставания и блата, см. [30]). Выполнение данных ролей требовало мобилизации гендерных ресурсов, в первую очередь, компенсирующих недостатки государственного обслуживания. Стратегии выживания и сопротивления усиливали «традиционные» гендерные роли и разделение труда между полами и поколениями, мужественность и женственность становились культурным ресурсом. [16; 31].

      В условиях ограниченного социального обслуживания организации быта способствовала «внутрисемейная специализация»: "Муж помогал много, допустим, ремонт делал, мужскую работу: сломалась розетка, он четко все сделает, лампа там какая-то… он много уделял этому внимания" (главный врач, 50 лет, один ребенок). Гендерный контракт, целью которого было обеспечение семьи и быта в рамках компромисса с государством, включал мобилизацию ресурсов социальных сетей, в том числе «расширенного материнства», и индивидуальных ресурсов в публичной и приватной сферах. В качестве агентов контракта выступали социальные сети, друзья, родственники (бабушки в первую очередь). Использовалась и помощь наемных работников: "Поначалу даже была возможность незадорого няню иметь, и я их (детей) никогда не отдавала в ясли, пожилые женщины охотно подрабатывали к пенсии добавку, жила я рядом с работой, по магазинам бегала сама" (60 лет, преподаватель, мать четверых детей).

      Организация домохозяйства и использование  сетевых ресурсов усиливали традиционные гендерные идентичности. Правила повседневности предполагали и то, что женщина «приватизирует» профессиональную занятость, используя ее как ресурс решения домашних проблем. Многие женщины, работая, фактически имели фиктивные обязанности, которые позволяли им в рабочее время делать покупки и заниматься домашними делами, а также часто пропускать работу, оставаясь с больными детьми.

      Индивидуальные  усилия (в первую очередь женщин) по организации домохозяйства выступали  еще одним ресурсом выживания. Для  организации домохозяйства в советских условиях требовался творческий, организаторский и коммуникационный опыт и компетентность. Наши информантки приводят многочисленные примеры организации позднесоветской повседневности, типичными образцами которой являются очереди за продуктами и "доставание" дефицитных товаров "по знакомству" и "по блату". Умение организовать повседневную жизнь (достать продукты, обеспечить семью питанием, одеждой, устроить ребенка в детский сад и в хорошую школу, пожилых родственников - к хорошему врачу, организовать прием гостей и пр.) являлось важным подтверждением социальной компетентности женщины-хозяйки. Положение женщины делало ее ответственной, сильной и способной к управлению другими, находящимися в зависимости от женской заботы. Такие качества требовались от женщин всех социальных слоев.

      Из  интервью: "поддержу любого рода реформы так называемой демократии, чтобы не нужно было стоять в очередях" (65 лет, инженер, в настоящее время на пенсии). В то же время для этих женщин навыки ведения домохозяйства и использование отношений блата-знакомств оказались важнейшим гендерным ресурсом в условиях экономических трансформаций.

      Еще одним результатом, который достигался через систему блата-доставания, было формирование внешнего облика женщины. Идея выглядеть женственной появляется в официальном дискурсе в 30-х годов, эта идея широко распространяется в 70-е годы; в советском кинематографе и литературных произведениях становится популярной  романтизированная женственность. Романтизм становится одним из базовых культурных дискурсов, влюбленная, страдающая и жертвующая собой женщина выступает в качестве героини позднесоветского времени. Нарративы о сексуальной жизни становятся рассказами о любви и дружбе, которые поддерживаются официальными идеями о любви как основе браке, но одновременно приходят в противоречие с репрессиями сексуальности. В то же время в официальной интерпретации женственности подчеркивалась умеренность, скромность. Репрезентация женственности с оттенком сексуальности превращалась в своего рода индивидуальное сопротивление.

      Нелегитимные  контракты. Под нелегитимным (альтернативным) контрактом мы подразумеваем те гендерные нормы и практики, которые подвергались репрессиям, были скрытыми и/или криминальными. Сексуальность, и, в особенности, сексуальные отклонения составляли центральный компонент нелигитимного контракта. Его альтернативность проявлялась в запрещенных и/или закрытых сообществах заключенных, проституток, гомосексуалистов, а также в порнографии, изнасилованиях. Само существование этих явлений отрицалось, они криминализировались и/или медикализировались, их обсуждение происходило только в профессиональных дискурсах или в виде критики проблем (пережитков, тлетворного влияния) капиталистической системы.

      В повседневной жизни нелегитимный контракт касался всякой неконтролируемой сексуальной жизни, не связанной с воспроизводством. Добрачные и внебрачные сексуальные связи, сексуальные отношения на отдыхе и в командировках, получившие широкое распространение в позднесоветское время, балансировали между теневыми и нелегитимными правилами гендерного поведения [16; 26]. О позднесоветских образцах сексуального поведения рассказывает женщина с высшим гуманитарным образованием (39 лет): "Я могла склеить на улице – не знаю, что от меня такое исходило, тут же партнера, и тут же улечься с ним в постель… У меня каждый день был новый или два раза в день новый». Такие рассказы достаточно характерны для представителей этого поколения.

      Наиболее  яркими формами нелегитимных контрактов являлись гомосексуализм и проституция. В 1936 г. мужской гомосексуализм был запрещен и согласно статье 121 Уголовного кодекса Российской Федерации  наказывался лишением свободы сроком до пяти лет. Лесбиянство и бисексуализм уголовному преследованию не подлежали, поскольку считались в СССР несуществующими, они находились за пределами публично выражаемых символических форм советской эпохи, за исключением частушек и анекдотов. Только с наступлением периода перестройки стало возможным публично рассказывать о подобном опыте. При этом женственность лесбиянок в тюрьмах и психиатрических больницах [32, p.148-151] сильно отличалась от женственности счастливой советской матери. О существовании проституции, напротив, было хорошо известно, хотя официально она не признавалась до середины 80-х годов. С 30-х годов не имелось официальных данных о проституции, утверждалось, что в Советском Союзе проституция ликвидирована как социальный феномен, хотя, как утверждали в 60-е годы юристы, отдельные особы вступают в половую связь за плату [33]. После наступления гласности образ проститутки становится распространенным и популярным. Кинофильм "Интердевочка" в начале перестройки рассказал историю валютной проститутки 80 годов, обаятельной, богатой, реализовавшей позднесоветскую мечту отъезда на Запад. Сексуализированная женственность и потребительское поведение проститутки демонстрировали образцы гендерных норм, противоположных официальным. Схематично эти контракты могут быть представлены следующим образом (табл. 1)

.

Таблица 1

.  Советские гендерные контракты

Гендерные контракты постсоветского периода

      Начиная с конца 80-х годов происходит реконфигурация официальных, повседневных и нелегитимных правил советского времени. несмотря на структурные  изменения и возникновение  новых практик, более устойчивыми оказываются правила организации жизни, восходящие к советским гендерным контрактам. На символическую доминацию претендуют те роли, которые были ранее «скрыты» в повседневных и нелегитимных контрактах. Ценности и стили жизни западного типа воспринимаются в большей степени, если они соответствуют идеалам позднесоветского времени. В частности, женщина цивилизованного (западного) мира предстает в качестве (буржуазной) домохозяйки, которую обеспечивает муж. Этот образ коррелирует с советскими ценностями семьи-дома, потребительскими образцами, стабильностью и с ностальгией по настоящим мужчинам. Напротив, контракт гендерного равенства и образ феминистки получает в основном негативные коннотации с последствиями эмансипации советского времени.