Связи между математикой и естественнонаучными дисциплинами

Вопрос о связи между  математикой и естественнонаучными  дисциплинами веками ставил в затруднение  философов и историков науки.

 

Вряд ли стоит сомневаться  в том, что источником многих математических понятий и теорий послужил «внешний мир». Но однажды постигнутые, эти  понятия и теории начинали развиваться  совершенно независимо. Они поднимались  к высотам абстракции, освобождаясь от пут своего конкретного (даже «низменного») происхождения. В процессе этой эволюции чисто интроспективным путём  рождались новые понятия и  теории, которые в свою очередь  чудодейственным образом оказывали  решающее влияние на ход научного прогресса уже за пределами собственно математики.

 

Рассмотрим в качестве примера геометрию. Она возникла из опыта древних землемеров и  астрономов и на своём первом великом  этапе развития достигла кульминации  в «Элементах» Евклида, которые  веками служили непреложным образцом логической строгости и совершенства.

 

Оторвавшись от внешнего мира, из которого она возникла, геометрия  продолжала развиваться, питаясь своими собственными проблемами. Среди них  была и проблема пятого постулата  — столь же неуловимая, сколь  и привлекательная.

 

Как мы видели в гл. 2, задача была чисто логической: можно ли вывести указанную аксиому (постулат) из остальных аксиом евклидовой геометрии.

 

Бойаи и Лобачевский первыми дали отрицательных ответ на этот вопрос, построив систему геометрических предложений (включающую отрицание пятого постулата), которые находились в таком взаимно однозначном соответствии с их евклидовыми аналогами, что противоречие в одной из этих систем немедленно повлекло бы за собой противоречие в другой.

 

Интересно отметить, что ни Бойаи, ни Лобачевский не имели отчётливого ощущения «реальности» своей геометрии. Лобачевский называл её «мнимой», а Бойаи взволнованно писал отцу: «... из ничего я создал новый и удивительный мир».

 

Лишь много лет спустя геометрия Бойаи–Лобачевского помогла Риману найти глубокий и открывающий новые перспективы подход к неевклидовым геометриям. Созданный в результате математический аппарат был положен в основание общей теории относительности Эйнштейна.

 

Этот пример с геометрией — вероятно, самая драматическая, но далеко не единственная иллюстрация  превращений, которые претерпевают математические понятия и идеи.

 

Исследуя, как остывает Земля, Фурье пришёл к проблеме представления  периодической функции в виде ряда, состоящего из синусов и косинусов:

 

 

 

 

∞

 

 

 

 

1

 

2

 

a0 +

 

∑

 

(an cos 2πnx + bn sin 2πnx).

 

 

 

 

n=1

 

 

 

 

Та же проблема возникает  при попытке разложить сложное  периодическое колебание (например, звуковую волну, создаваемую музыкальным  инструментом) на простые «чистые  тоны» (синусоидальные колебания).

 

Эти задачи физики дали мощный толчок изучению рядов, подобных написанному  выше, что привело к созданию чисто  математической теории тригонометрических рядов.

 

По мере развития этой теории стало очевидно, что некоторые  её разделы совершенно не связаны  с синусоидальностью «чистых  тонов». В действительности большинство  результатов останутся верными, если появившиеся из физических соображений  синусы и косинусы заменить функциями  φn(x), подчинёнными единственному условию

 

1

 

∫

 

0

 

 

 

 

 φn(x) φm(x) dx =

 

ì

 

í

 

î

 

 

 

 

1,   m ≠ n,

 

0,   m = n.

 

 

 

 

Это условие является аналогом условия взаимной перпендикулярности векторов евклидова пространства (см. § 15 гл. 1) и требования, чтобы эти  векторы имели единичную длину. Итак, задача представления функции  в виде ряда

 

∞

 

 

 

 

∑

 

 cn φn (x)

 

n=1

 

 

 

 

стала аналогом задачи разложения вектора на взаимно перпендикулярные компоненты.

 

Эта и другие аналогии того же рода привели к появлению понятия  простейшего бесконечномерного  пространства — так называемого  гильбертова пространства. И снова  чудо: гильбертово пространство оказалось  подходящим «математическим каркасом»  квантовой механики.

 

Известно, что развитие математики, особенно в некоторые периоды, в  значительной мере определялось задачами физики и астрономии.

 

Так, исчисление бесконечно малых — самый крупный, по-видимому, шаг на пути эволюции математических понятий и методов — было развито  Ньютоном для решения задач динамики и, в частности, задач, возникающих  при изучении движения планет. Коронным достижением Ньютона был вывод  законов Кеплера 1) из закона всемирного тяготения.

 

Закон всемирного тяготения  утверждает, что два тела притягиваются  с силой, прямо пропорциональной их массам и обратно пропорциональной квадрату расстояния между ними. Постулированный  Ньютоном второй закон механики (сила пропорциональна массе, умноженной на ускорение) позволяет установить, что ускорение планеты обратно  пропорционально квадрату её расстояния от Солнца и направлено к Солнцу вдоль отрезка, соединяющего её с Солнцем. Поскольку ускорение есть вторая производная радиуса-вектора планеты, предыдущее заключение приводит к уравнению, связывающему вторую производную вектора с самим вектором. Такое уравнение называется дифференциальным, так как в него входит производная искомой функции от времени. Ньютон вывел и решил это уравнение, получив в качестве следствия все три закона Кеплера.

 

Трудно передать, какое  громадное воздействие оказало  это великое деяние Ньютона на развитие науки. Оно, несомненно, положило начало теоретической физике и дало образец использования математических понятий и представлений для  описания физических явлений.

 

Основных операций исчисления бесконечно малых — дифференцирования  и интегрирования — оказалось  вполне достаточно для того, чтобы  сформулировать все физические законы, открытые в XVIII и XIX веках. Теория упругости, гидродинамика, термодинамика и  великое достижение Максвелла —  теория электромагнитного поля —  всё это дань почти непостижимой многосторонности этого исчисления. Не удивительно поэтому, что анализ — раздел математики, выросший на почве  дифференциального и интегрального  исчисления, — стал поистине языком точных наук и превратил математиков  в полноправных участников битв за овладение тайнами природы.

 

В течение двух прошлых  столетий физика становилась всё  более математической, математика же, с одной стороны, всё сильнее  проникала в физику, а с другой, всё больше проникалась физическим духом. Многие крупные математики того времени были и ведущими физиками. Традиция тесного сотрудничества между  двумя этими науками продолжается и до наших дней, хотя его масштабы сильно сократились.

 

О том, сколь плодотворным и многообещающим являлось такое  сотрудничество, свидетельствует, например, предсказание электромагнитных волн и  создание электромагнитной теории света. К середине XIX века накопилось много  экспериментальных данных, касающихся электромагнитных явлений. На базе этих данных, сочетая строгую дедукцию с дерзким предвидением, Максвелл сумел прийти к системе дифференциальных уравнений, вобравших в себя всё, что было известно в то время об электричестве и магнетизме.

 

 

Незадолго до Максвелла стало  известно, что локальное возмущение в изотропной упругой среде (находившейся в состоянии покоя в начальный  момент времени) распространяется в  виде волн, причём это распространение  описывается волновым уравнением

 

 ∂ 2U

 

∂t2

 

= c2

 

(

 

 ∂ 2U

 

∂x2

 

+

 

 ∂ 2U

 

∂y2

 

+

 

 ∂ 2U

 

∂z2

 

)

 

,

 

 

где U(x, y, z, t) — отклонение от начального положения покоя в точке (x, y, z) в момент времени t. Здесь постоянная c — это скорость распространения волн в рассматриваемой среде.

 

Максвелл был поражён  тем фактом, что электрический  и магнитный векторы подчиняются  волновому уравнению, и пришёл к  выводу, что электромагнитные возмущения тоже распространяются в виде волн. Это великолепное теоретическое  предсказание блестяще подтвердилось  в 1886 г., когда Генрих Герц экспериментально получил электромагнитные волны. Поскольку  электромагнитные волны распространяются со скоростью света, Максвелл предположил, что свет является одной из форм электромагнитного излучения. Это предположение также полностью подтвердилось многочисленными экспериментами и дальнейшими теоретическими выводами. В результате было достигнуто более глубокое понимание природы света.

 

Пример максвелловской теории электромагнитного поля иллюстрирует и другое (в некотором смысле более тонкое) взаимодействие математических и физических идей. Оно связано с тем, что уравнения Максвелла, в отличие от законов Ньютона, не инвариантны относительно преобразований Галилея (см. § 16 гл. 1).

 

С другой стороны, эти уравнения  сохраняют свой вид при преобразованиях  Лоренца (§ 16 гл. 1). Этот чисто математический факт следует из формы уравнений  Максвелла, и в принципе его можно  было бы обнаружить, не имея ни малейшего  представления о физическом содержании этих уравнений. Однако дерзкое требование изменить законы динамики так, чтобы  они тоже стали инвариантны относительно преобразований Лоренца, не является уже  ни математическим, ни даже дедуктивным. Это разрешение дилеммы, поставленной отрицательным результатом эксперимента Майкельсона–Морли (§ 16 гл. 1); из него следует, что все законы физики должны быть инвариантны относительно группы преобразований Лоренца.

 

Когда Эйнштейн в 1905 г. сформулировал  эти новые для физики представления, идеи Феликса Клейна, касающиеся геометрии, были приняты и полностью оценены  математиками того времени. Клейн изложил  эти идеи в речи, прочитанной им при вступлении в должность профессора математики в Эрлангене. В этой речи, ставшей известной под названием Эрлангенской программы, он предложил рассматривать различные геометрии как изучение инвариантов соответствующих групп преобразований 2). Выдающийся математик Герман Минковский, изумлённый сходством между физическими идеями Эйнштейна и геометрическими идеями Клейна, сумел получить из них прекрасное сочетание — пространство-время, наделённое геометрией, в основу которой положены преобразования Лоренца.

 

Обсуждая роль математики в формулировании физических законов  и выводе из них следствий, необходимо отметить часто возникающее несоответствие между глубиной физической теории и  степенью сложности её математического  описания.

 

Математический аппарат  специальной теории относительности  предельно прост, в то время как  лежащие в её основе физические идеи и представления чрезвычайно  тонки и глубоки. С другой стороны, многие проблемы, поставленные техникой, вносят незначительный вклад в наше понимание физического мира, однако требуют привлечения невероятно сложного математического аппарата. Кроме того, хотя (и это весьма примечательно) так часто какое-либо детище математики, задуманное и выращенное в её недрах, оказывается неожиданно полезным для описания явлений внешнего мира (хорошими примерами служат комплексные  числа и матрицы), тем не менее  ни элегантность, ни особая сложность  того или иного математического  понятия, построения или метода сами по себе не дают никакой гарантии их практической полезности и пригодности.

 

Вигнер так подытожил всё это в своей статье «^ Непостижимая эффективность математики в естественных науках» 3): «Математический язык удивительно хорошо приспособлен для формулировки физических законов. Это чудесный дар, который мы не понимаем и которого не заслуживаем. Нам остаётся лишь благодарить за него судьбу и надеяться, что и в будущих исследованиях мы сможем по-прежнему пользоваться им и что сфера его применимости (хорошо это или плохо) будет непрерывно возрастать, охватывая всё более широкие области науки и принося нам не только радость, но и новые головоломные проблемы.»

 

Бесполезно было бы пытаться сколько-нибудь полно описать взаимодействие между математикой и физическими  науками. Остановимся, однако, на одном  важном аспекте этого взаимодействия, представляющем значительный интерес.

 

Внешний мир настолько  сложен, что учёный-естествоиспытатель бывает доволен, если ему удаётся  уловить и понять хотя бы некоторые  самые простые из присущих миру закономерностей. Для этого он вводит упрощённые и  идеализированные модели, освобождённые  от маловажных и усложняющих дело подробностей и отражающие, как он надеется, наиболее существенные свойства рассматриваемых физических объектов.

 

Так, например, Ньютон при  выводе законов Кеплера считал, что  на планеты действует только притяжение Солнца. Он пренебрёг действием других масс, хотя это, строго говоря, было неправильно. Позднее были предложены другие модели, более близкие к действительности. Одним из крупнейших достижений астрономии XIX века было предсказание существования  планеты Нептун, сделанное Адамсом  и Леверье при попытке найти объяснение тому, что движение Урана заметно отклоняется от его кеплеровой орбиты.

 

Грубо говоря, дело обстоит  так: вопрос о выборе модели решает учёный-естествоиспытатель; после этого  выполняет свою роль математика, позволяющая  дедуктивно выводить заключения уже  только на основе предложенной модели. Всё это достаточно хорошо известно и вряд ли требует дальнейшего  обсуждения.

 

Существуют и модели иного  типа, которые помогают разрешить  логические трудности, возникающие  при изучении других моделей, на вид  вполне хорошо отражающих явления внешнего мира. Рассмотрим, например, тепловые явления  при контакте двух тел A и B разной температуры, изолированных от всех остальных  тел. Тогда, согласно законам термодинамики, должен возникнуть поток тепла только в одну сторону от более горячего тела (скажем, A) к более холодному (B) (однонаправленный поток).

 

В ходе этого процесса разность температур будет экспоненциально  стремиться к нулю (закон теплопередачи  Ньютона). Это следует из знаменитого  второго начала термодинамики; одним  из пессимистических следствий второго  начала (в применении ко Вселенной) является полное выравнивание температур всех тел, которое Клаузиус назвал тепловой смертью.

 

Механический (кинетический) подход, при котором вещество рассматривается  как совокупность частиц, а именно атомов или молекул, подчиняющихся  обычным законам движения, приводит к совсем другой картине. Частицы, сталкиваясь  друг с другом и двигаясь «случайным»  образом, не могут создать абсолютно  однонаправленный поток от A к B. Согласно теореме Пуанкаре, такая динамическая система в конце концов вернётся в состояние, сколь угодно близкое  к начальному, если только это начальное  состояние не является столь исключительным, что такой возможностью можно  спокойно пренебречь. Это «квазипериодическое» поведение резко отличается от монотонного  стремления к выравниванию, которое  следует из второго начала термодинамики.

 

Чтобы уладить возникшее  расхождение, Пауль и Татьяна  Эренфест предложили в 1907 г. простую  и красивую модель (упомянутую в  § 18 гл. 1).

 

Рассмотрим две урны A и B, одна из которых (скажем, A) содержит большое  число N занумерованных шаров (в § 18 гл. 1 в качестве N было взято число 2R). Сыграем теперь в такую игру: выберем «случайно» какое-нибудь число  от 1 до N и переложим шар с этим номером из урны, где он лежит, во вторую (первым ходом всегда будет  перекладывание из A в B). Затем повторим эту процедуру много раз (при  этом шары будут часто возвращаться в A), следя за тем, чтобы последовательные вытягивания чисел были независимы и чтобы каждый раз извлечения всех чисел от 1 до N были равновероятными.

 

Интуитивно кажется, что  до тех пор, пока в ^ A намного больше шаров, чем в B, вероятность перекладывания из A в B будет значительно большей, т.е. получится нечто вроде однонаправленного  потока из A в B.

 

Хотя вытягивания чисел  и независимы, количества шаров в ^ A в последовательные моменты времени  не являются независимыми. Они связаны  определённой зависимостью типа марковской цепи (см. § 18 гл. 1). Среднее значение числа шаров в A, экспоненциально убывая, стремится к N/2, что вполне согласуется с выводом термодинамики. С другой стороны, можно найти, что с вероятностью 1 модель в конце концов вернётся в начальное состояние (т.е. все шары снова окажутся в A). Но в этом и состоит утверждение теоремы Пуанкаре для динамических систем.

 

Очевидно, что на самом  деле между вторым началом термодинамики  и квазипериодическим поведением динамических систем нет никакого противоречия, если только не рассматривать этот закон как абсолютную догму и  допускать более гибкую интерпретацию, основанную на теории вероятностей. Всё  это становится ещё яснее, если вычислить  среднюю продолжительность интервала  времени, необходимого для того, чтобы  модель Эренфестов вернулась в начальное  состояние. Для этого потребуется 2N шагов — огромное число даже для не слишком больших N, скажем около 100.

 

И если все наблюдаемые  явления кажутся нам необратимыми (однонаправленными), то только потому, что наша жизнь ничтожно коротка  по сравнению с этими грандиозными сроками!

 

В «игру» Эренфестов легко  играть при помощи современных вычислительных машин. Такие эксперименты проводились  для ^ N = 214 = 16 384 «шаров», причём каждый «прогон» состоял из 200 000 вытягиваний. (Это занимает меньше двух минут.) Число  шаров в A регистрировалось после  каждых 1000 вытягиваний. Один из полученных при этом графиков показан на рисунке.

 

 

 

 

Как видно из этого графика, число шаров в A сначала падает почти в точности по экспоненте. Однако далее кривая становится «волнистой»  и случайным образом колеблется относительно положения равновесия.

 

Как модель выравнивания температур модель Эренфестов весьма далека от реальности. И тем не менее именно она улавливает существо дела, позволяющее примирить  кинетический подход с традиционной термодинамикой.

 

На протяжении XX века применение математических понятий, методов и  технических приёмов захватывает  всё больше областей знания и приложений. Можно даже отважиться на утверждение, что мы являемся свидетелями тенденции  к «математизации» всех видов  интеллектуальной деятельности. Такая  тенденция, конечно, далеко не всегда оправдана. Можно назвать множество примеров, когда «математизация» тривиальна или претенциозна, и даже таких, когда  она страдает обоими этими недостатками.

 

Однако, оставляя в стороне  вкусы и личные точки зрения, невозможно отрицать, что число и разнообразие проблем, которые могут быть сформулированы и исследованы математически, постоянно  увеличивается. Мы выделим из них  и коротко обсудим здесь три  проблемы, относящиеся соответственно к теории очередей, теории игр и  теории информации.

 

^ Теория очередей возникла  из попыток так спроектировать  центральную телефонную станцию,  чтобы каким-то образом свести  к минимуму время ожидания  связи. Опишем простейший тип  возникающих при этом задач. 

 

Допустим, что на станцию  с одним обслуживающим аппаратом  прибывают «клиенты» (поступают  телефонные вызовы), которые обслуживаются (или обрабатываются) по очереди, один вслед за другим. Допустим также, что  время можно разделить на элементарные интервалы продолжительности τ. («Квантовать» время здесь не обязательно, но если это сделать, задачу сформулировать легче. Решив её в такой постановке, можно затем каким-то подходящим образом устремить τ к нулю и построить теорию, соответствующую  случаю непрерывного прибытия клиентов.) Далее, обозначим через pk вероятность того, что в течение некоторого данного интервала времени прибудет k (k = 0, 1, 2, ...) клиентов. Тогда

 

p0 + p1 + p2 + ... = 1.

 

 

Затем вводится существенное упрощение: предполагается, что прибытия клиентов в разные интервалы времени  являются независимыми событиями, и, таким  образом, вероятность того, что в  течение первого интервала прибыло k1 клиентов, в течение второго  — k2, третьего — k3 и т.д., равна произведению

 

 pk

 

 pk

 

 pk

 

... .

 

¹

 

²

 

³

 

 

 

Наконец, предполагается, что  время обслуживания случайно, и вероятность  того, что процесс обслуживания занимает время λτ (т.е. λ элементарных интервалов, где λ = 1, 2, ...), обозначается через ρλ. Тогда

 

ρ1 + ρ2 + ρ3 + ... = 1.

 

 

Теперь возникают следующие  вопросы: каково среднее число клиентов, ожидающих своей очереди, по прошествии некоторого указанного времени? Каково среднее время, которое должен прождать клиент, прежде чем его обслужат? На эти вопросы получены полные ответы, которые, однако, отнюдь не являются простыми. Путь к ним неожиданно проходит по таким областям математики, как теория функций комплексного переменного. Например, приходится рассматривать степенные ряды

 

p0 + p1z + p2z2 + ...,

ρ1w + ρ2w2 + ρ3w3 + ...

 

 

для комплексных значений z и w.

 

Если рассматривать более  близкую к действительности модель, допуская больше одного обслуживающего аппарата, математические трудности  становятся почти непреодолимыми, и  даже на простейшие вопросы невозможно ответить достаточно полно. К счастью, на помощь проектировщику сложной системы  с несколькими обслуживающими аппаратами приходят быстродействующие вычислительные машины. Вдумчивое использование  метода Монте-Карло (описанного в гл. 2) позволяет имитировать проектируемую  систему и эмпирически исследовать  различные стороны её функционирования.

 

Строго говоря, такой «экспериментальный»  подход не относится к математике. Однако эта ситуация похожа на ту, которая  сложилась много веков назад, когда Евдокс и Архит пытались «подлить» немного механики в «светлые воды» геометрии (см. стр. 194–195).

 

Эмпирическое изучение очередей в сложных системах вполне может  подсказать пути аналитического подхода, который потребует новых понятий  и методов. Последние в свою очередь  могут обогатить и украсить отдалённые и не связанные между собой  области математики.

 

^ Теория игр, созданная  Джоном фон Нейманом почти  в одиночку, является удивительной  иллюстрацией того, как можно  «математизировать» задачи, которые на первый взгляд кажутся неподдающимися никакому рациональному подходу. Мы объясним, что это за теория, на примере упрощённого покера 4).

 

Колода для игры в упрощённый покер состоит из 2n карт (n достаточно велико), половина которых — старшие (С), а вторая половина — младшие (М). Каждый из двух игроков A и B делает «ставку» размера a и получает одну карту. Затем A начинает игру. Он может  либо «открыть» свою карту, либо «повысить» ставку, добавив в «банк» ещё b денежных единиц. Если A открывает карту, то B обязан сделать то же самое. После  этого игрок, у которого оказалась  более сильная карта, забирает обе  ставки; если же оба игрока имели  одинаковые карты, то они делят банк между собой, т.е. каждый забирает назад  свою ставку.

 

Если ^ A «повышает» ставку, то у B уже есть выбор: он может либо «спасовать» (т.е. отказаться от игры и  отдать деньги A), либо «играть» (т.е. добавить в банк ту же сумму b в последнем  случае A должен открыть свою карту, после чего карту открывает и B). Выигрыш, проигрыш и ничья определяются так же, как и в первом случае.

 

Вопрос заключается в  том, какой способ игры наиболее выгоден  для A (соответственно для B). Чистой стратегией называется правило, предписывающее, как  должен поступить игрок в любой  ситуации, которая может возникнуть в ходе игры. Таким образом, для A имеется четыре чистые стратегии:

 

(O–О) — стратегия «открыть–открыть»,  т.е. открыть карту независимо  от того, какая она у него: старшая  (С) или младшая (М).

 

(О–П) — «открыть–повысить», т.е. открыть, если у него  старшая карта, и повысить ставку, если его карта младшая. 

 

(П–О) — «повысить–открыть», т.е. повысить ставку, если он  имеет старшую карту, и открыть  карту, если она младшая. 

 

(П–П) — «повысить–повысить»,  т.е. повышать ставку в любом  случае.

 

Следует заметить, что стратегии (О–О) и особенно (О–П) «плохие», ибо  они не дают возможности использовать преимущество старшей карты.

 

Аналогично, B имеет четыре чистые стратегии, определяемые его  решением «спасовать» (С) или «играть» (И) в разных ситуациях:

 

(С–С),

 

(С–И),

 

(И–С),

 

(И–И).

 

(Напомним, что если A требует  открыть карты, то у B нет  никакого выбора.) Из этих четырёх  стратегий для B первая и вторая  заведомо «плохие», так как они  предписывают ему спасовать, имея  на руках старшую карту. 

 

Если предположить, что A и B играют ради выигрыша, а не ради скрытой  благотворительности, то нужно сразу  отбросить стратегии (О–О) и (О–П) для A, а также (С–С) и (С–И) для B. Теперь легко подсчитать, сколько может  выиграть A при различных комбинациях  стратегий. Допустим, например, что A выбирает стратегию (П–О) (т.е. повышает, если у  него старшая карта, и открывает, если его карта младшая), а B —  стратегию (И–И) (т.е. играет в любом  случае). Тогда можно составить  такую таблицу:

 

Карта A

 

Карта B

 

Выигрыш A

 

С

 

С

 

0

 

С

 

М

 

a + b

 

М

 

С

 

–a

 

М

 

М

 

0

 

 

При большом n четыре варианта исходных позиций — (C, C), (C, М), (М, C), (М, М) — будут осуществляться примерно с одинаковой частотой, равной 1/4. Тогда  «в среднем» стратегия (П–О) против (И–И) принесёт A чистый выигрыш, равный b/4 за одну игру.

 

Аналогично можно подсчитать средний чистый выигрыш ^ A за одну игру при выборе остальных трёх пар  стратегий. Результаты этих подсчётов  можно изобразить в виде так называемой матрицы платежа (или матрицы  выигрышей):

 

 

 

B = (И–С)

 

B = (И–И) 

 

A = (П–О)

 

0

 

b/4

 

A = (П–П)

 

(a – b)/4

 

0

 

 

Допустим, что a < b, т.е. левый нижний элемент этой матрицы отрицателен. Тогда стратегия (П–П) невыгодна игроку ^ A, и он выберет стратегию (П–О). Аналогично, игроку B невыгодна стратегия (И–И), и он выберет чистую стратегию (И–С). Итак, в случае «консервативной» игры («повысить», если карта старшая; «открыть», если карта младшая; «играть», если карта старшая; «спасовать», если карта младшая) оба игрока в среднем будут «оставаться при своих». Оптимальными стратегиями являются чистые стратегии, и игра в этом случае честная (не дающая преимущества ни одному из игроков).

 

Если a > b, то результат игры смещается в пользу A, так как только он обладает привилегией «повышения»; в действительной игре это право предоставляется игрокам по очереди. Однако для того чтобы воспользоваться своим выгодным положением, A должен придерживаться смешанной стратегии, выбирая (П–О) с вероятностью p1 и (П–П) с вероятностью p2, где p1 + p2 = 1. Например, при a = 8 и b = 4 матрица платежа имеет вид

 

 

 

0   1

1   0

 

 

 

 

и ^ A может обеспечить себе средний выигрыш в размере 1/2 за одну игру, выбирая с вероятностью 50% стратегию (П–О) или (П–П). В свою очередь B, отвечая тем же (т.е. тоже выбирая свои стратегии с вероятностью 50%), может помешать A выиграть больше.

 

Отсюда видно, что в  некоторых ситуациях для достижения оптимального результата игрок A в части  играемых партий должен «блефовать» (т.е. повышать ставку, имея на руках младшую  карту); в какой именно части партий ему следует это делать, видно  из матрицы платежа.

 

Фон Нейман показал, что большой  класс конфликтных ситуаций, подобных возникающим в экономике, можно  рассматривать как матричные  игры, т.е. игры, имеющие (n×m)-матрицу платежа

 

 

 

 a11 

a21 

...

am1 

 

a12 

a22 

...

am2 

 

...

...

...

...

 

a1n 

 a2n 

...

 amn