Анализ труда Фуко М. "История сексуальности"

Научно-исследовательская контрольная работа на тему «Фуко  М. «История сексуальности»»

• Мише́ль Поль Фуко́ (фр. Michel Foucault, 15 октября 1926, Пуатье — 25 июня 1984, Париж) — французский философ, теоретик культуры и историк. Создал первую во Франции кафедру психоанализа, был преподавателем психологии в Высшей нормальной школе и в университете города Лилль, заведовал кафедрой истории систем мышления в Коллеж де Франс. Работал в культурных представительствах Франции в Польше, ФРГ и Швеции. Является одним из наиболее известных представителей антипсихиатрии Книги Фуко о социальных науках, медицине, тюрьмах, проблеме безумия и сексуальности сделали его одним из самых влиятельных мыслителей XX века. Мишель Фуко был одним из тех немногих влиятельных мыслителей, кто заявил о себе как о прямом наследнике Ницше. Сам он развивает довольно оригинальную линию философствования, опираясь, однако, на фундаментальный метод философии последнего - генеалогию, которая видит историю всякого феномена как череду овладевающих им сил, как конфигурацию силовых полей.

      Последние десять лет жизни Фуко посвятил работе "История сексуальности" - монументальному, но не завершенному труду. Том 1 "Введение" вышел в 1976 году, вызвав массу споров, второй и третий тома - "Как получить наслаждение" и "Забота о себе самом" - появились незадолго до его смерти.

      Работа в  Сан-Франциско, когда Фуко преподавал  в университете в Беркли, стала  поворотным пунктом в его становлении. Он был поражен сексуальной  раскрепощенностью геев, особенно это проявлялось в банях, чему он был свидетелем. "Я полагаю, - писал он, - что крайне важно, чтобы сексуальные устремления могли реализовываться так же, как это происходит в банях. Вы встречаете там мужчин, которые имеют к вам такое же отношение, как и вы к ним: у вас нет ничего кроме тела, и посредством различных вариаций вы можете достигать наслаждения. Вы раскрепощаетесь внешне, вы не тяготитесь прошлым, вы свободно самовыражаетесь".

      l том «Истории сексуальности» «Воля к знанию» не оставил камня на камне от понимания власти как репрессивной силы, подавляющей все и вся, включая и сексуальность. «Наше общество, - скажет Фуко в интервью после выхода книги, - это общество не «репрессии» секса, а его «экспрессии»». Во 2-ом томе «Получение удовольствия»  и 3-ем «Забота о себе» Фуко продолжает исследовать происхождение моральной деятельности через  исследование сексуальной этики. Однако здесь он значительно меньше подчеркивает  деятельность власти.

• Два новых тома "Истории сексуальности" дают описание последовательных трансформаций сексуальности субъектов и показывают, что наша современная одержимость сексом очень далека от свидетельства нашего освобождения, и указывают на отсутствие у нас какого-либо непринудительного понятия о том, как мы должны жить. Во 2-ом томе в круг интересов Ф. входит новая тема: сексуальность, а вместе с ней — вопросы этики, морали, свободы, образа жизни. Его прежний пессимизм ослабевает, и он несколько реабилитирует человека. Главные свои надежды Ф. возлагает на искусство. Он считает, что спасение человека заключается в его заботе о самом себе, в формировании своей индивидуальности, достигая этого через «эстетизацию жизни», через «создание из своей жизни произведения искусства». В этом деле многое можно позаимствовать из опыта антич. культуры.В 3-ем томе  речь идёт о медицинской проблематизации сексуального поведения в античности. Главной целью этой проблематизации было определение режима пользования удовольствиями. По утверждению Фуко, античная эпоха уделяла гораздо более пристальное внимание диететике, и еда и питьё по важности превосходили секс. Режимы сексуальных удовольствий ещё не имели того значения, которое они приобрели в Западном мире. И только первые века нашей эры оказались отмечены усилением темы строгости во всех отраслях этики сексуальных удовольствий, а этическим идеалом окажется практика самоотречения. 

      Тема сексуальности выступила сквозной линией «Истории сексуальности» (труд был задуман в шести томах, Ф. успевает подготовить только три). Сексуальность, по Ф., сама по себе не существует и не противостоит как «биологическое» культурному; это – опыт, возможность которого задается обществом, в том числе и через институт семьи. Согласно Ф., сексуальность – дифференцируя себя с содержательными обстоятельствами – выступала как сфера «разыгрывания» отношения к себе. В контексте того обстоятельства, что в античной культуре, например, мужчина рассматривался как активный, спонтанный элемент силы, а женщина – как рецептивное начало, отношение свободного человека к себе осуществлялось как само-детерминация и сопрягалось с сексуальностью в трех аспектах: а) как «диететика» наслаждений – человек управляет собой дабы быть в состоянии активно управлять собственным телом; б) как «экономика» дома – человек управляет собой дабы быть в состоянии управлять женой, могущей обрести необходимую рецептивность; в) как «удвоенная» форма эротизма юношей – человек управляет собой, чтобы юноша учился быть активным, был способен управлять собой, умел противостоять власти других.

         По мысли Ф., в данной ситуации «отношение к себе» оказалось «удвоенным»  в пределах сексуальности, не оставшись как удаленная и оберегаемая зона свободного человека, независимая от любой «институциональной и социальной системы». Оно, как полагает Ф., будет в целом пониматься и реконструироваться в терминах властных отношений и отношений знания . Особенностью современного опыта, восходящего , является то, что при видимости молчания в нем происходит интенсивное умножение дискурсов, отслеживающих содержание этого опыта во всех его тонкостях, – «дискурсов-удовольствий», формируемых властью. Это приводит, согласно Ф., к образованию основных персонажей современного общества: истеричной женщины, мастурбирующего ребенка, супругов-производителей и взрослого извращенца. Опыт сексуальности не противостоит опыту брака, а непосредственно производится из последнего. В первом томе «Истории сексуальности» – «Воле к знанию» Ф. противопоставляет классическому представлению о власти (наличие властвующего и подчиненного; негативный характер – подчинение, запрещение, принуждение; привилегия государства) «генеалогию власти», которая описывает современную власть –

      скрытую, распыленную  и даже противоречивую, которая  реализуется неразрывно со знанием, организует социальное пространство  по принципу «всеподнадзорности» – каждый потенциально/реально под наблюдением, должен постоянно следить за собой (социальная «оптика»). Таким образом, власть дисциплинирует и нормирует индивидуальное поведение (социальные «физика» и «физиология»). Несмотря на то, что власть реализуется во всем пространстве социума, в любом учреждении, идеальным ее пространством, по мысли Ф., остается тюрьма, которую он исследует и на практике, учреждая «Группу информации о тюрьмах» (1971–1972). Юридическим адресом «Группы...» был домашний адрес самого Ф., в рамках группы была создана первая во Франции организация заключенных «Инициативный комитет» с собственным печатным органом. Ф. говорил, что индивидуальное не является независимым, но формируется в человеке властью, дабы изучать и контролировать его. Специфические практики власти конституируют тело человека (посредством наказания, описаний удовольствий).

      Даже сознание  человека выстраивается «научными  дискурсами», одновременно прививающими признание власти в любом качестве. Власть т.обр. порождает познающего, способы познания и само познаваемое. По мысли Ф., «необходимо согласиться, что власть и знание непосредственно пронизывают друг друга, что нет отношений власти без установления соответствующего поля знания, нет и знания, которое не предполагало бы и не конституировало бы в то же время отношений власти». Власть – и это главное – порождает то, что индивид противопоставляет власти. В  «Заботе о себе» Ф. акцентирует внимание на историческом генезисе субъекта. Выделяются основные эпохи формирования субъекта: сократо-платоновская, эллинистическая, христианская, новоевропейская. В античности «забота о себе» – основа человеческого опыта вообще. Выделяются конкретные правила и техники такой заботы («искусства существования»), посредством которых человек сам себя формирует. По мысли Ф., у древних греков искусства являли собой определенные формы знания – управления собой, управления собственным имуществом и участия в управлении полисом – хронологически согласуемые, изоморфные и неразрывные практики одного и того же типа.

      В свою  очередь, упражнения, позволяющие управлять  собой, расщеплялись, дифференцировались  от власти как отношения и знания  как кодекса добродетели или стратифицированной  формы. Отношение к себе, согласно  Ф., обрело в то время независимый  статус как «принцип внутреннего  регулирования» по отношению  к составляющим власти: отношение  к себе осмысливалось как самогосподство, т.е. власть, которую человек был принужден выносить на себе, конституировалась внутри власти, которую он осуществлял над другими. С точки зрения Ф., у греков возникло отношение, которое устанавливала сила сама с собой (власть и самость, воздействующие на себя самое: предполагалось, что только свободные люди, могущие властвовать над собой, могут властвовать над другими и обязательно наоборот – как своеобычное сложение, «заворачивание»). Обязательные правила власти, по версии Ф., дублировались необязательными правилами свободного человека, осуществляющего эту власть. По Ф., такое сложение силы и конституировало специфическую складку. В классической Греции забота о себе – в то же время забота о другом, об обществе и об истине.

      В период  эллинизма эта связь разрушается, и это – достижение индивидуализации  субъекта как уникального. В христианской  культуре «искусства существования»  перерабатываются в практики  религиозной жизни, а в современной  культуре субъект и вовсе теряет  власть над практиками заботы  о себе, препоручая ее медицине, педагогике, государству (в виде  абстрактной заботы о человеке). И только за счет исчерпанности  новоевропейских систем нормирования  задается возможность возвращения  к «искусствам существования», касающимся  конкретных поступков, а тем самым  – возможность индивидуальной  свободы. Но ситуацию возвращения  должна, согласно мысли Ф., подготовить  мыслительная деструкция этих  систем и поиск осмысленных  альтернатив, поскольку любой другой  ход рискует модернизировать  традиционную систему уИменно сексуальность («современная сексуальность», согласно Ф.) выступает связующим звеном и истоком трех означенных тенденций, базисных для развития современного культурного мира: становлений.

      «из глубины  сексуальности, из глубины ее движения, которому ничто и никогда не может  положить предел (поскольку со своего  истока и во всей своей тотальности  оно есть постоянная встреча  предела), из глубины дискурса этой речи о Боге, которую Запад держал столь долго – не отдавая себе отчета в том, что... сила слова подводит нас к пределам возможности языка, – вырисовывается причудливый опыт: опыт трансгрессии», который, по мысли Ф., может оказаться «столь же решающим для нашей культуры, столь же зарытым в ее недрах, сколь в недавнем прошлом для диалектической мысли был опыт противоречия. Но, несмотря на множество разрозненных знаков, еще только предстоит – почти полностью – родиться тому языку, где трансгрессия найдет свое пространство и свое озаренное бытие».

• Гендерный феномен, а точнее неравенство М. Фуко рассматривает в связи с темой сексуальности, власти и подчинения. Для более конкретного понимания данной тематики, мыслитель возвращается к истокам и поэтому использует работы античных философов.
• Он считает, что мы оказались в мире, которому характерно центральное положения только одного игрока – мужчины (так же Фуко считает, что результатом гендерного неравенства есть первенство и превосходство в сексуальных отношениях) . Строгие требования к мужскому поведению еще появились в античности. Он считает, что тут мы имеем дело с апогеем «культуры себя», где самое важное это забота о себе. Эта тема мужской субъективности, носит характер некого императива заботы о себе. Нет возрастных ограничений для этих занятий, но есть выборочность пола. Это дело, только мужчин, будто юноша или старик. Мужское время не должно просто уходить – нужно себя создавать и заботиться о себе. В итоге, мы имеем, очень важен для гендерного анализа пунктов мужской деятельности – это уже не индивидуальные мужские практики, а социальное доминирование в сферах наук, философии, литературы, искусств.

• Для анализа семьи, как комка гендерного неравенства (а позже равенства) мыслитель использует работы Плутарха. Брак и семья и в Греции, и в Риме были частными явлениями и не требовали вмешательства властей. В Греции, стабильность и наследственность обеспечивались практикой перехода опекунства от отца жены к ее мужу. Фактически, это была передача женщины от одного мужчины к другому. Это был частный договор, между двумя главами семейств не связанных с политической и социальной организациями .
• Частный институт со временем превращается на институт общественный. Когда создавался брак, то преследовалась только частная цель – наследия и династическое, если можно так сказать, бремя фамилии. На счет низших слоев населения, то вольный бедный мужчина имел право использовать жену и детей как бесплатную рабочую силу .
• Так же, Фуко в своих исследованиях цитирует Каллиратида. Работы последнего, очень четко отображают отношение к женщине в то время. Признавалась любовь только между мужчинами, так как они выглядят «по-настоящему», не скрывают свое «уродство» под платьями. Женщины же, непривлекательные по своей сущности. На людях, они прибавляют себе видимость красоты, которая рассеется, если просто внимательно приглядеться. Мир женщин лживый, потому что он тайный .

• Но, в более поздний период, положения женщины стало более независимым. Этому послужил, упадок роли мужчины как политического гражданина. Брак превратился в чисто экономический договор между главами семейств. Женщина, если требовала развода, могла потребовать и свое приданное. Так же, М. Фуко исследовал документы позднего эллинизма, в которых находит изменение условий поведения в браке. Мало того, что были упразднены такие пункты, как: послушание женщины, запрет выхода из дома без разрешения и т.д.; но мужчине теперь запрещалось иметь любовницу и владеть другим домом. М. Фуко подытоживает, что контракты такого типа претендуют на смену сексуальной свободы мужчины, и ее уравнения с женщиной .
• В итоге, Мишель Фуко благодаря своим уникальным идеям, вошел в эпоху классических взглядов на половое и социальное равенство. Для этого он использовал работы античной эпохи – где женщина была не последним субъектом в данном типе отношений. Взгляды и опыт античности, переходил с эпохи в эпоху, где они трансформировались посредством призмы социального бытия. Но для Фуко, именно период античности есть идеальным, в планах женской субъективности, так и практик «заботы о себе».

      Основные разрабатываемые идеи: 1) сексуальность как производимая социальными силами; 2) взаимодействие стратегий власти и дискурсивных практик (комплексы "власти-знания"); 3) формирование классического субъекта и альтернативы ему для современного человека. Тема сексуальности - сквозная линия "Истории сексуальности" (глобальный труд, задуманный шеститомным, Ф. успевает подготовить только три). Сексуальность сама по себе не существует и не противостоит как "биологическое" культурному; это - опыт, возможность которого задается социумом - в том числе и через семью. . Особенностью современного опыта, восходящего  является то, что при видимости молчания в нем происходит интенсивное умножение дискурсов, отслеживающих содержание этого опыта во всех его тонкостях, - дискурсов-удовольствий, которые формируются властью.

       Фуко  исследует явление, которое в  Европе дает о себе знать  в XVII в., достигая своего полного  развития два столетия спустя, явление сенсуализации (или сексуализации) власти. Сексуальность при этом противопоставляется институту брака ("брачному устройству", по выражению самого Фуко). Сексуальные отношения, контролирующие установление родства, передачу имен и материальных благ, вызывают к жизни брачное устройство во всех обществах. Именно этот институт стал утрачивать свое значение по мере того, как экономические и политические структуры перестали находить в нем адекватную опору. С XVIII века на него накладывается, отчасти вытесняя и изнутри разлагая этот институт, механизм сексуальности. В чем решительное отличие одного от другого? "Брачное устройство формируется вокруг системы правил, отделяющих разрешенное от запрещенного, предписанное от незаконного.

      В основе же работы механизма сексуальности, напротив, лежат подвижные, полиморфные, коньюнктурные техники власти. Одна из основных задач института брака - воспроизводство игры этих отношений, сохранение управляющего этой игрой закона. Сексуальность же, в противоположность этому, ориентируется на перманентное расширение областей и форм контроля. Для брака важна связь между партнерами определенного социального статуса, для сексуальности - телесные ощущения, качество удовольствий, природа мельчайших, незаметных впечатлений (тела -- М.Р.). Сексуальность связана с экономикой множеством тонких реле, главным из которых является тело - тело-производящее и тело-потребляющее. (1) Т.е. наступление механизма сексуальности и целого спектра поддерживающих его дискурсов (или речевых практик) сопровождалось смещением акцента с воспроизводства рода на "интенсификацию тела". Зародившись в лоне власти, ориентировавшейся на брачность, сексуальность незаметно разлагает ее изнутри, сохраняя необходимую ей фикцию преемственности. Дискурсивным орудиями такого подрыва являются новые техники покаяния, исповедальные практики, вся проблематика говорящей "плоти", ее вожделений и т.д.

      Микрофизика, как следует из предыдущего, разводит  брак и семью. Возникающая на  месте брачного устройства нуклеарная семья не только обуздывает сексуальность, но является привилегированным местом ее проявления, ее главной опорой. Называя семью "теплообменником сексуальности и брака", Фуко уточняет, что она переориентирует закон и правовые нормы на чуждое им новшество, -- сексуальность, -- одновременно опутывая брак тонким переплетением удовольствий. Отсюда Фуко извлекает парадоксальное следствие: буржуазная семья изначально инцестуозна. Переосмысливается в русле этого утверждения и проблема инцеста в европейском мышлении от Бахофена до Леви-Стросса. Если на протяжении более чем целого столетия Запад столь интенсивно интересовался этой проблемой; если, по едва ли не единодушному мнению, запрещение инцеста представлялось некой социальной универсалией, необходимой точкой в переходе от природы к культуре, то делалось это не для того, чтобы найти в этом дискурсе защиту от имманентной желанию инцестуозности, но для того, чтобы хоть как-то оградить себя от наступления нового сексуального устройства, чьим неудобством - среди стольких преимуществ -- было то, что оно не считалось с юридическими формами брака и в этом смысле само было инцестуозным.

"Всеобщее правило запрещения  инцеста" было бессильной попыткой  перекодировать тончайшие техники  сексуальности в терминах права. Ведь стоит признать, что порогом  культуры является запрещение  инцеста -- и сексуальность оказывается  изначально подчиненной закону  и праву, которые, на самом деле, она за три последних столетия  во многом сделала своими марионетками. Семья -- не только "теплообменник", но и отличный "диффактор". Она имеет природу отражающего кристалла: создается впечатление (его эксплуатирует психоанализ), что это она испускает сексуальность, но на самом деле она ее только отражает, подвергает дифракции. Для сексуального устройства она ценна именно своей прозрачностью, универсальной проницаемостью. (В связи с этим Фуко напоминает читателю, что неврологическая техника Шарко, работавшего в разгар этого периода, заключалась в непрерывно возобновляемых попытках отделить сексуальность его пациентов от брака. Французский невропатолог потерпел в этом полную неудачу: преодолеть сопротивление семей отделению от них "больного" не удалось.)

Семья становится ячейкой, открытой потокам сексуальности. Из этого выводится ряд следствий. Во-первых, отвергается "репрессивная гипотеза" и связанная с ней периодизация "угнетения" и "освобождения" пола. "Нужно отказаться от гипотезы, согласно которой современные индустриальные общества положили начало репрессивности в вопросах пола. Напротив, мы являемся свидетелями взрыва еретических видов сексуальности. Главное же: устройство весьма далекое от закона -- даже если оно локально опирается на процедуры запрета -- с помощью механизмов, сцепляющихся между собой, обеспечивает расцвет особого рода удовольствий и умножение разнообразных видов сексуальности.  "Репрессивная гипотеза" датирует угнетение сексуальности XVII веком, а ее "освобождение" - XX веком. С точки зрения ее сторонников, наш век отмечен относительной терпимостью к добрачным связям, смягчением законов против "перверсий", снятием табу с детской сексуальности, короче, "расколдованием" скованного репрессией пола. Фуко предлагается другая, куда более полиморфная периодизация, не совпадающая с "большим" репрессивным циклом. Она включает в себя средневековые христианские техники принесения покаяния, обязательность (после Латранского собора), периодической исчерпывающей исповеди, мистицизм XVI в., более поздние католические техники признания.

• Во-вторых, эти техники признания, по Фуко, явились предтечами глобального процесса "медикализации", приходящегося на XIX в. Моральные категории "излишеств", "разгула" и т.д. сменяются в то время "научными категориями" вроде перверсивности, патологии начинают проходить через пол (в качестве источника перверсивности выступает игра наследственности -- "дурная наследственность" - и вырождения). Начиная с XVIII в. намечаются четыре основных пункта пересечения власти и знания: 1) истеризация женского тела, насыщенного сексуальностью, помещенного в семейное пространство, несущего "биоморальную" ответственность за детей; 2) "педагогизация пола ребенка". Получает распространение теория, согласно которой все дети склонны к ранней сексуальной активности; будучи противоестественной, она может иметь нежелательные последствия; начинается война против детского онанизма, не утихающая около двух веков; 3) воспитание ответственности брачных пар за производство потомства и объявление "патогенным" контроля над рождаемостью, например, coitus interruptus; 4) передача перверсивных удовольствий в ведении психиатрии: "сексуальный инстинкт был выделен как билогический и психически автономный после того, как был произведен анализ всевозможных аномалий, которые могут его поразить".  Этим четырем пунктам пересечения соответсвуют четыре основных объекта познания:

• а) женщина-истеричка, б) мастурбирующий ребенок, в) мальтузианская брачная пара, г) перверсивный взрослый.
• В-третьих, фактически только в рамках этой констелляции власти -- знания зарождается сексуальность (которую "репрессивная гипотеза" объявляет, напротив, отодвинутой на периферию, выведенной за скобки истории). Сексуальность -- это не "естественная данность", которую власть старается затушевать, а знание -- познать; это - общее название конкретно-исторического механизма, "огромной сети поверхностных отношений", вызывающих к жизни, в частности, четыре указанные фигуры власти -- знания.

      В-четвертых, в рамках фукианской периодизации радикально меняется место психоанализа. Фрейд перестает быть Эдипом, разгадавшим тайну пола, тщательно скрывавшуюся "викторианцами". Психоанализ в рамках микрофизики власти дегероизируется, его роль рисуется более скромной. Он определяется как первая нерасистская медицинская стратегия нормализации, порвавшая, наконец, с проблематикой вырождения. Заслуга Фрейда усматривается в том, что он первым восстал против "политических и институциональных последствий системы перверсия/наследственность/вырождение".  Вместо "расколдования" пола последнему всего лишь вменяется новый, более щадящий закон.

В-пятых, если "привить" "репрессивную гипотезу" к капиталистическому использованию рабочей силы, мы будем вынуждены предположить максимум контроля за проявлениями пола в низших классах общества. Дело, видимо, обстояло иначе. Самые жесткие техники контроля за "плотью" оформились и с максимальной жестокостью применялись в экономически привилегированных и политически правящих классах. Исповедальность, самоанализ, выражавшийся в скурпулезном отыскивании малейших "вожделений", детальная каталогизация "плотских грехов", -- все эти и другие тонкие процедуры "могли быть доступны лишь небольшим группам".  Распространение этих техник на более широкие слои населения -- в методизме Уэсли и в методе покаяния АльфонсадеЛигуори -- было связано с их упрощением и снижением эффективности. "...народные массы долгое время ускользали от этого "сексуального устройства"... маловероятно, чтобы христианская техника плоти играла в этих слоях сколько-нибудь существенную роль. Механизмы сексуализации проникали в них очень медленно." "Медикализовать" эти слои более или менее удалось только к концу XIX века -- и то с помощью медицины и суда.

• Но буржуазная семья послужила не просто первой эскпериментальной лабораторией сексуальности: сама сексуальность, по Фуко, изначально и органически буржуазна. Не было ни эпохи сексуальных ограничений, допускаемых "репрессивной концепцией", ни вообще единой сексуальной политики в масштабах всего общества. С историческим подъемом буржуазии связан не отказ от тела и аскетизм, а наоборот, "интенсификация тела", культ здоровья, стремление к увеличению продолжительности жизни. Она, по выражению Фуко, выставила "высокую политическую цену своего тела, своих ощущений, удовольствий, здоровья, выживания".
• Возвращаясь к теме инцестуозности буржуазной семьи, Фуко напоминает, что как раз тогда, когда инцест как практика искореняется в бедных слоях общества, психоанализ сосредотачивает свои усилия на том, чтобы выявить его в качестве желания. Так символический Эдип вытесняет реального. Случайно ли, например, то, что открытие "эдипова комплекса" совпало по времени с юридическим оформлением лишения отцовства (соответствующие законы были приняты во Франции в 1889-1898 гг.). Психоанализ зародился в рамках уже работающего сексуального устройства как закрытая терапевтическая практика: те, кто в результате его появления потеряли исключительную привилегию заботиться о своей сексуальности, получают символическую компенсацию:

• владение методом, позволяющим снимать вытеснение. История сексуального устройства задумана также как археология психоанализа, выступающего в качестве обновления древней техники (также, кстати сказать, нацеленной на снятие вытеснения). Поскольку "репрессивная гипотеза" зародилась внутри действующего механизма сексуальности и была его следствием и продуктом, изменение стреотипов сексуального поведения -- в результате сексуальной революции -- не привело к реализации политических требований, которые сформулировал, в частности, австрийский психоаналитик Вильгельм Райх. Это неудивительно: следствие не может радикально преобразовать собственную причину.
• Парадоксальной фукианскую концепцию делает одушевляющее ее стремление "говорить о сексуальности, как если бы пол не существовал".  Ее противники недоумевают: Разве механизмы сексуальности, о которых вы пишете, не те же, которые были выявлены на уровне неврозов, формирование "эрогенных зон" и т.д.? Почему же тогда вы упускаете из виду, что было основой сексуальности и что исследовал психоанализ -- сам пол? У вас остаются одни эффекты сексуальности без их опоры и реальной подосновы -- самого пола.

      В микрофизике  власти место пола достаточно  радикально переосмысливается: он  перестает быть внешним по  отношению к власти, ее Другим. Более того, само это представление  сформировалось благодаря конкретным  техникам власти: пол -- такой же  ее продукт, как и "репрессивная  гипотеза". Это -- необходимая иллюзия  или, как выразился бы Маркс, превращенная  форма. Лишь благодаря растространению сексуального устройства на все новые сферы жизни и его все более "бессознательному" функционированию, постепенно сформировалось представление о том, что кроме тел, органов, соматических и физиологических проявлений есть еще нечто, подчиненное собственным оригинальным законам -- сам пол. Пол в рамках сексуальности играет роль квазипричины, вездесущего смысла (наподобие "мана" и других магических "нулевых означающих"). Через него сексология на уровне воображаемого соединяется с биологией, ничего у этой последней не заимствуя, кроме нескольких туманных аналогий и наскоро пересаженных понятий, зато извлекая по праву соседства гарантию собственной "квазинаучности". В этот самый момент происходит переворачивание действительного отношения, и теперь уже сексуальность, как в кривом зеркале, предстает проявлением пола. В результате сексуальность становится не одним из механизмов власти-знания, а тем, что власть стремится поработить (т.е. вновь появляется возможность мыслить власть в категориях закона и запрета).

• Фуко радикально отказывается от этого подхода. Бессмысленно привязывать историю сексуальности к "истине" пола, помещая пол в реальность, а сексуальность -- в область туманных иллюзий. Вместо этого следует показать, в какой исторической зависимости от сексуальности находится сам пол. Ведь именно сексуальность вызвала к жизни понятие пола как спекулятивный элемент, необходимый для ее функционирования: хотя бы поэтому не стоит полагать, что, говоря полу "да", тем самым говорят "нет" власти.
• Итак, по своей природе сексуальность отнюдь не чужда власти, более того, она обладает в этом отношении "максимальной инструментальностью", через нее проходит густая сеть властных отношений между мужчинами и женщинами, старшими и младшими, администрацией и населением. Именно из-за ее дисперсности в обществе, делающей ее проявления максимально эффективными и незаметными "невооруженным глазом" одновременно, сексуальность ускользает от любой единой матрицы понимания.

• Взлет сексуальности связан с новым, "дисциплинарным" типом власти. В феодальном обществе право предавать смерти и оставлять в живых принадлежало суверену, власть которого осуществлялась как "инстанция взымания, механизм изъятия" Теперь же, напротив, наступает время власти, занятой прежде всего культивацией самой жизни, власти, которая даже свои войны ведет ради жизни. Ее девизом становится не "предавать смерти" и "оставлять в живых" (лозунги старой власти), но "убивать, чтобы жить", "поддерживать жизнь" и "выталкивать в смерть". Наступает эра биовласти, когда царство нормы вытесняет царство закона, превращая жизнь в политический объект и порождая консумеристское нормализаторское общество. Одноврменно с этим процессом, в XIX в., сексуальность становится "шифром" индивидуальности, перекрестком основных стратегий новой власти.
• Величайшая познавательная ценность пола для современного западного человека, признается Фуко, будет, вероятно, загадкой для будущего исследователя: "Ирония этого (сексуального - М.Р.) устройства состоит в том, что нас заставляют поверить, что речь при этом (т.е. при распространении этого устройства на все новые сферы жизни - М.Р.) идет о нашем "освобождении"".

• Спустя время  идеи Мишеля Фуко об эволюции западной цивилизации за последние три столетия по-прежнему имеют огромное значение. Вряд ли кому-либо за последнее десятилетие удавалось столь фундаментально и обоснованно изложить научную мысль. Его влияние на сознание геев было велико, особенно после выхода первого тома "Истории сексуальности". Здесь он выразил свои взгляды, известные как теория социальной конструкции: под сексуальностью понимается не "естественное" и непосредственное проявление, а некая культурная модель, содержание которой существенно меняется в зависимости от времени и места. Он утверждал, что современный гомосексуалист и гетеросексуал - изобретение сравнительно недавнего прошлого. До XVIII века не было ни гомосексуалистов (ни соответственно гетеросексуалов). Были только гомосексуальные (или содомические) и гетеросексуальные акты. Лишь в XVIII и XIX веках у этих актов стали появляться отличительные черты. "По определению старинных гражданских или канонических кодексов, - пишет автор в одном известном отрывке, - содомия была отнесена к категории запрещенных актов; виновный в совершении этих актов являлся лишь юридическим субъектом таких актов.