Контрольная работа по "Этике". 31

2вопрос

Средневековое этическое  мышление отрицало положения античной моральной философии прежде всего  потому, что основой для толкования нравственности в ней выступает  не разум, а религиозная вера. Мыслители  Средневековья в своих трактатах  отводят разуму второстепенную роль, как в постижении самого существа морали, так и в выборе индивидуальной моральной позиции. Идея Бога как морального образца в средневековой этике задает строгие границы для интерпретации всей нравственной проблематики.

Античные философы, решая вопрос о высшем благе, исходили из того, что благо существует непосредственно для человека и ради него, и потому речь шла о высшем благе человека. Христиане этим представлениям противополагали иной тезис: так как высшее благо – это Бог как реальность, то высшее благо существует ради славы самого Бога.

В соответствии с христианской этикой жизнь человека и ее ценности обретают смысл лишь в соотнесении  с божественными заповедями. Таким  образом, Бог выступает как объективный, безусловный, единственно правильный источник морали. Для христианской этики характерно противоречивое сочетание пессимистических и оптимистических мыслей. Пессимизм, главным образом, связан со «здешним» миром, а оптимизм – с надеждами на «божье царство». Человек должен отказаться от своеволия, полностью подчиниться воле Бога.

Ключевой проблемой  христианской этической концепции  становится идея любви к Богу. Любовь при этом понимается как своеобразный универсальный принцип нравственности, морали. Она определяет нравственное отношение к ближнему, делает возможным придание морали общечеловеческого статуса, освящает все существующее.

В христианской этике  из идеи любви к Богу появляется новая добродетель – милосердие (неизвестная античной этике), которая  предполагает прощение обид, готовность к состраданию и помощи нуждающимся. Именно с этим периодом связано возникновение «золотого правила» нравственности, записанное в Библии: «Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними…».

Так как для эпохи  Средневековья характерна нераз—деленность собственно морального сознания от других форм общественного сознания и нравственности, христианская теология объединила в единый нерас—члененный комплекс философскую, религиозную, этическую проблематику. В результате проблема морали как самостоятельной области знания, по сути дела, не поднимается, а традиционные этические вопросы обретают религиозную направленность. Кроме «любви» и «высшего блага» в христианской этике разрабатывались такие понятия, как «поступок» и «интенция» поступка, «добродетель» и «грех», «порок» и «вина».

Таким образом, вся патристика в Средние века основывалась на таком  представлении об этике. Кроме того, понимание Бога как высшего блага, к которому причастны все люди, и следование, к которому ведет  презрение к смерти, служило этическим доказательством бытия Бога.

3 ВОПРОС

Основной итог проведенных  М. Оссовской исследований по истории  нравов состоит, несомненно, в выделении  двух личностных образцов — рыцарского и мещанского. Рыцарский (аристократический) этос держится на презрении к труду ради заработка, в особенности к физическому труду; для мещанского этоса, напротив, характерно трудолюбие, становящееся даже самоцельным. В первом случае мы видим риск, широкий жест, великолепие, во втором — осторожность, недоверие, приземленность. В первом случае — расточительную щедрость, во втором — бережливость, скупость. Для аристократии характерно стремление к славе, непомерное честолюбие, буржуазия же стремится к безопасности, надежности существования. Рыцарский образец имеет личностную форму, его носителем может быть только человек благородного происхождения; основой основ этого образца является убеждение, что честь и достоинство личности выше любых материальных благ, самой жизни. Мещанский личностный образец, если можно так выразиться, безличен. Он переносит акцент с личности на эффективность ее действий; богатство и польза рассматриваются как показатели нравственного достоинства человека или, как считает Б. Франклин, кредит — мерило добродетели.

Мещанский личностный образец получает преобладание в общественном сознании только в Новое время, с развитием капитализма. Но это вовсе не означает, что он только в это время и появляется. Он столь же древен, как и те средние социальные слои, мелкие собственники, условия жизни которых в нем идеализируются. "Мораль дидактической басни от Эзопа до Лафонтена носила мещанский характер", — пишет М. Оссовская.

Нормы мещанской (мещанской  в социологическом, историческом, а  не ценностном содержании этого термина) морали, ориентированные на бережливость, трудолюбие, самоограничение, осмотрительность и т.п., существовали, таким образом, издавна; только они находились на заднем плане, периферии общественного сознания. В Новое время они просто выходят на передний план, перемещаются в центр, подвергаясь, разумеется, одновременно содержательной трансформации. Соответственно, потесненный и низвергнутый аристократический идеал совершает движение в обратном направлении — с центра перемещается на периферию.

Смена господствующего  личностного образца в общественном сознании происходит не путем плавного перехода, а в форме решительного отрицания. Буржуазный образец личности находится в резкой конфронтации с аристократическим идеалом, он, собственно, и формируется путем сознательного отрицания последнего: там, где утверждалась нарочитая праздность, провозглашается принципиальное трудолюбие; там, где господствовала щедрость вплоть до расточительного пренебрежения к деньгам, возникает мелочная расчетливость и бережливость; там, где властвовал баловень судьбы, появляется человек, который горд тем, что всем обязан самому себе, и т.п. И только по мере того, как она укрепляется, становится господствующей в общественном сознании, меняется отношение к рыцарской морали прошлого: конфронтация сменяется компромиссом, отрицание — заимствованием.

Отношение буржуазного  личностного образца к аристократическому, выглядит как движение от отрицания  и конфронтации к заимствованию  и компромиссу, является, по-видимому, вообще характерной особенностью борьбы нового со старым в морали.

История морали впрямую  сопряжена с историей этики. Этика  участвует в творчестве норм; она  не только отражает свой предмет —  нравственность, — но и в известном  смысле создает его. Этот переход  этики в мораль, а морали в этику  наиболее полно осуществляется тогда, когда речь идет о систематизации многообразия моральных норм, их организации в качестве черт личности, являющей собой нормативный образец. Рыцарский и буржуазный личностные образцы являются коренными характеристиками соответствующих исторических типов морали, были сформулированы в рамках профессионализированной духовной деятельности, мыслителями и деятелями культуры, занимающими или призванными занять важное место в истории этики. Этика становится действительным нравственно-формирующим фактором благодаря тому, что она задает нормативные образцы личности, достойные подражания целостные модели поведения и образа жизни. Это — одно из несомненных проявлений ее нормативной функции, ее практического, прикладного характера.

Особое место в истории  занимает рыцарский этос, воссозданный по французским куртуазным романам, то есть поэм о славных сражениях рыцарей, по большей части из круга Карла Великого. Куртуазный роман получил распространение в 12 веке.

Рыцарь в этих романах  должен был исходить из благородного рода. Правда, иногда в рыцари посвящали за исключительные военные подвиги. По мере развития городов и усиления их значения – можно было купить звание рыцаря. Но в куртуазной литературе герой непременно блистал великолепным генеалогическим древом. Рыцарь должен был отличаться красотой и привлекательностью. Его красоту подчеркивала одежда. Мужская красота перестает играть особую роль лишь в буржуазном этосе, здесь ей на смену приходит достойная внешность, респектабельность, а красота требуется уже только от женщин, и лишь за ней оставляется право на украшения, которые еще в 18 веке не возбранялось носить и мужчинам.

От рыцаря требовалась  сила. Иначе он не смог бы носить доспехи, которые весили 60-80 кг. Эту силу он проявлял обычно, подобно Гераклу  в младенчестве. От рыцаря ожидалось, что он будет постоянно заботиться о своей славе. Слава требовала неустанного подтверждения, все новых и новых испытаний. Рыцарь не мог спокойно слушать о чужих успехах. Для него не было смысла делать добрые дела, если им суждено было остаться неизвестными. Недостаток мужества – самое тяжелое обвинение. Супружество не отличалось тогда особой прочностью - рыцарь пребывал постоянно вне дома в поисках славы. Сыновья воспитывались при чужих дворах, но род проявлял сплоченность, если речь заходила о мести. Короли в поэмах средневековья изображались обычно людьми не слишком героическими, даже если речь шла о таких фигурах, как Карл Великий или король Артур.

Славу рыцарю приносила  не столько победа, сколько его  поведение в бою. Правила игры, обязательные в сражении, диктовались уважением к противнику, гордостью, игровой жизненной установкой, гуманностью. Использование слабостей противника не приносило рыцарю славы, убийство безоружного врага покрывало рыцаря позором. Нельзя было убивать противника сзади. Гибель в бою была хорошим завершением биографии, так как рыцарю было трудно смириться с ролью беспомощного старика. Он по-особому относился к своему коню, к оружию, прежде всего к мечу. "Сражаться и любить" – вот лозунг рыцаря. Его отношение к женщине зависело от того, кем она была. Заботливость и обожание могли относиться только к даме из своего сословия. Однако быть влюбленным относилось к числу обязанностей рыцаря. Любовь должна была быть взаимной и верной, преодолевать нешуточные трудности и длительную разлуку. Обычная тема куртуазного романа – испытание верности. Любовь к даме сердца должна облагораживать рыцаря. Но лишь с куртуазными романами в 12 веке приходит во Францию обожание женщин.

В позднем средневековье, чтобы стать рыцарем, надо было удовлетворять следующим условиям – человек должен начать новую жизнь, молиться, избегать греха, высокомерия и низких поступков. Он должен защищать церковь, вдов и сирот, заботиться о поданных, быть храбрым и смелым. Он должен быть заядлым путешественником, сражающимся на турнирах, повсюду искать отличия и любить своего созюрена и оберегать его. Церковь, как известно, старалась использовать рыцарство в своих интересах. Но христианская оболочка рыцарства была очень тонка. Вместо смирения – гордость, вместо прощения – месть, полное неуважение к чужой жизни. Рыцарство критиковали и тогдашнее духовенство, и менестрели, и мещане, и крестьяне, и сами рыцари. Их обвиняли в жадности, в нападениях на путешественников, в ограблении церквей, в нарушении клятвы, в разврате, в битье жен, в несоблюдении правил, обязательных при поединках, в неуважении к жизни заложников. Сожалели о невежестве рыцарей, которые в большинстве своем были безграмотны.

Этосу рыцарей средневековья  присуще далеко идущее сходство с  этосом гомеровских рыцарей. Война и доходы, связанные с землевладением, были основой существования в обоих случаях. Также в обоих случаях налицо неустанное стремление к славе и превосходству, первенствующее значение храбрости, необходимой для защиты свое чести, измеряемой количеством побежденных врагов и преодоленных опасностей, обязательная щедрость, постоянное обращение к категориям стыда и чести. Данный этос рассматривается как реакция на угрозу. В первом случае – наплыва "выскочек", а во втором - на угрозу своему положению в условиях постоянно враждебного окружения. В явной форме рыцарский кодекс был сформулирован в позднем средневековье, когда рост значения бюргерства вынудил рыцарство разработать "оборонительную" кодификацию собственных норм.

И у Гомера и среди средневековых рыцарей было распространено то, что все были знакомы и все друг о друге знали. Рыцарские группы обнаруживают сходство с преступными группировками, действующими вне закона. Тех и других объединяет презрение к закону, склонность поддерживать справедливость, не выходя за рамки собственной группы.

"Рыцарский этос  правомерно определять как инивидуалистический".

Кодекс рыцарской чести  предполагал в качестве непреложного правила поведения членов этого  сословия их верность слову. Рыцарские  сообщества, группировавшиеся в ордена, братства осмысливали свой групповой интерес через призму долга верности слову. Эта ценностная установка рыцарского мира находила различного рода выражения в самых разных обычаях и ритуалах. Именно с ней был связан обычай рыцарского обета, находившего самые причудливые формы.

Рыцари по этому поводу давали обеты, подтверждаемые особыми актами; исполнение этих обетов предписывалось религией и честью. Рыцари обязаны были не щадить ни своих сил, ни даже самой  жизни, если только дело шло об интересах отечества. Так, во всех случаях рыцари обязаны были не изменять своему долгу и чести - шло ли дело об атаке или об обороне какого-нибудь выбранного или назначенного места или же о действительном сражении, в котором приходилось нападать или обороняться.

Английские рыцари, прикрывали один глаз тряпицею во исполнение данного  ими обета взирать на все лишь единственным оком, пока не совершат во Франции доблестных подвигов. Французский  король Людовик Толстый клялся, что  не возьмет в рот ни крошки съестного, пока не возьмет замка сеньора де Куси.

Несомненно, рыцарский обет своими истоками восходит к временам варварства. Аскетическая составляющая также роднит рыцарский обет с варварским обычаем. Воздержание призвано было стимулировать  скорейшее выполнение обещанного. При этом родство варварского и рыцарского обычаев прослеживается в их нередко магической подоплеке. Зачастую как знак обета используются оковы.

Эта магическая форма, роднившая рыцаря с варваром, в средневековую эпоху  получила новое смысловое наполнение благодаря христианству. В идеале обет приносился во имя исполнения божьего дела. Христианская этика способствовала закреплению на ценностном уровне понятия верности как одного из важнейших структурообразующих идеалов социума. Рыцарственный дух, соединенный с отвагой и верностью, поможет заслужить спасение:

Верность слову, выраженная в клятве, стоит за таким ритуалом как оммаж. Оммаж являлся обрядом, скреплявшим  личный договор между рыцарем  и его сеньором. Рыцарь при этом объявлял себя "человеком" сеньора, его вассалом. Кладя, соединенные руки в ладони сеньора и произнося формулу: "Сир, я становлюсь вашим человеком", рыцарь приносил присягу на верность на мощах святых. Предательство рыцарем своего господина было сродни предательству Иуды. Во имя исполнение этого долга чести рыцарь в идеале должен был пожертвовать всем, включая дружеские узы и даже жизнь.

Верность сеньора вассалу не менее значима, чем верность вассала  сеньору. Сеньор, не заботящийся о  жизни своего вассала, имел мало шансов приобрести других военных слуг.

Верность распространяется и на отношение рыцаря с Богом. Причем верность понимается рыцарским сословием  как взаимное обязательство. Господь  мыслился не только Богом верных рыцарей, но и верным Богом. В рыцарском  сознании он предстает как защитник и даритель благ тем рыцарям, которые праведно исполняют свой долг. Не случайно Христос в миниатюрах псалтырей XII века представлен с мечом и щитом, в кольчуге, со шлемом на голове, окруженный свитой рыцарей и министериалов. В образах феодального быта рисуется и день Страшного суда, когда Господь со своими лучшими рыцарями соберет свой двор, свою курию и будет судить правых и виноватых, верных и неверных

Природная данность вкупе с духовной ограниченностью социокультурной  среды раннего средневековья отчетливо проявляют себя в отношении к женщине в этот период. Как и в древнегерманской поэзии, в литературе раннего средневековья женщина занимает чрезвычайно малое место. В этой литературе отсутствует всяческая куртуазность, авантюрность, сколько-нибудь внятный интерес к "жизни сердца". В chansons de gestes (героических поэмах) женщина еще не играет заметной роли. Лишь с куртуазным романом XII века приходит воспевание женщины. Это явление тем любопытнее, что в культурах, где человек прокладывает себе путь мечом, женщины обычно ценятся не слишком высоко. В кодексе самураев, который часто сравнивают с кодексом европейского рыцарства, женщина вообще не берется в расчет. К рыцарскому кодексу обычно возводят понятие галантности. Монтескьё определяет галантность как любовь, связанную с понятием опеки и силы, точнее не столько любовь, сколько "нежную, утонченную и постоянную видимость любви".

В эпоху классического средневековья  ситуация меняется. Именно в рыцарской  среде формируется культ Прекрасной Дамы, составляющий самую сердцевину так называемой куртуазной любви, под которой понимается новая форма отношений между мужчиной и женщиной. Современниками тогдашней эпохи куртуазная любовь называлась "fine amour", то есть утонченной любовью.

Любовь, воспеваемая провансальскими поэтами XII и начала XIII века уже носит индивидуальный характер: поэту дорога лишь одна женщина, и он не променяет ее ни на какую другую. Не знатность происхождения и богатство, а красота и куртуазность дамы вызывают чувства трубадура. Понятия благородства рождения и благородства внутреннего мира начинают расходиться в этих произведениях. Прекрасная дама должна обладать тактом, любезностью, умением со вкусом одеваться, благородством, способностью вести светскую беседу - иначе говоря, набором тех признаков, которые в совокупностью и называются куртуазностью. Отношения между возлюбленными, судя по песням трубадуров, были различны: от платонического "служения" неприступной даме, до весьма интимных отношений, нередко рисуемых трубадурами с натуралистической прямотой. Вскоре выработался определенный ритуал ухаживания и любовных отношений, которому должны были следовать все изысканные люди, дорожившие своей репутацией. Дама была обязана иметь возлюбленного и соответственно с ним обращаться, ее рыцарь должен был хранить тайну "сокровенной любви" и служить даме сердца точно так же, как вассал служит сеньору: феодальная терминология легко распространялась и на интимные отношения. Присущая сознанию эпохи страсть к классификации выразилась в создании своего рода "схоластики любви", канонов любовного поведения и выражения чувств.

По мнению средневековых  авторов, любви между супругами  быть не может, ибо любовь требует  тайны и поцелуев украдкой; любовь к тому же не возможна без ревности, то есть без состояния тревоги о том, как бы не потерять возлюбленную, а в браке ничего подобного нет.

Куртуазная любовь носила социально-знаковый характер, символизировала  престиж мужчины в рыцарском сообществе. Впоследствии неписаный кодекс чести закрепит в качестве обязательного условия – рыцарь не рыцарь, если он не имеет дамы сердца. К XII веку во Франции сложился обычай майората, согласно которому наследственный надел, феод доставался одному, преимущественно старшему сыну. Остальные благородные члены семьи мужского пола обречены были остаться неженатыми. Простолюдинки, были готовы одарить молодого благородного рыцаря своим вниманием. Но, само собой разумеется, успех у них не поднимал престиж рыцаря в глазах общества. Иное дело знатная дама. Достоин зависти и восхищения был тот, кто сумел добиться внимания дамы. Нелишне заметить, что ею нередко становилась жена дядюшки, брата или сеньора. Чаще всего именно эти женщины были для молодых юношей объектом мечтаний, поскольку их школой нередко был двор сеньора их отца или дяди по материнской линии.

Рассмотренный с историко-психологической  точки зрения, сам процесс куртуазной любви проливает свет на тот механизм окультуривания пространства любовных взаимоотношений, который был связан с культом Прекрасной Дамы. Совершенно очевидно, что все участники данной культурной игры каждый на свой лад были заинтересованы в ней. Добиваясь внимания дамы, рыцарь имел шанс получить не только знаки признания со стороны благородной, а возможно и красивой женщины, но и самоутвердиться в глазах общества. Даме ухаживания пусть небогатого, но молодого и благородного рыцаря приносили свои дивиденды. Удовлетворялось ее женское самолюбие, равно как и статусные амбиции. Муж должен был ценить внимание к собственной супруге – столь притягательная для других благородных мужей особа принадлежала именно ему, этим повышалась его самооценка, равно как и оценка его окружающими.

Удовольствие, которое  получал рыцарь от этой игры, заключалось не столько в сфере реализуемого, сколько в сфере воображаемого. Так рождалось явление платонической или "высокой" любви к даме, придавшей женщине новую высокую знаковую ценность. Поскольку ее глазами, ее сознанием производилась оценка мужчины, то не мог не повыситься и ее ценностный статус в глазах мужского общества.

Родившаяся куртуазная стилистика отношений между мужчиной и женщиной была достаточно хрупкой, для той эпохи она являлась скорее регулятивным идеалом, чаще расходившимся  с жизнью, нежели воспроизводимым в ней. Источники сплошь и рядом говорят о физическом насилии (не говоря уже о других формах), даже над знатными женщинами.

И, тем не менее, этот идеал, сформировавшись к рубежу XI – XII веков в среде южно-французского рыцарства, со временем распространился в других европейских странах. При всем том, что в более поздние эпохи была развенчана и высмеяна его романтически избыточная природа, ему была суждена большая будущность в судьбах европейской культурной традиции.

Его рождение во Франции  и распространение в Европе вполне закономерно. Лежавшая в основе куртуазной игры социально-психологическая "интрига" могла возникнуть лишь в соответствующем историко-культурном контексте. Специфика складывания феодальной элиты в Западной Европе, прежде всего во Франции, с присущими ей эгалитарными установками сознания и поведения, сделали возможным "признание" женщины. Идеал Прекрасной Дамы при всей своей избыточности, осмеянный за чрезмерную романтизацию отношений полов уже в XIII веке в знаменитом "Романе о Розе", оказался значимым культурным ориентиром для европейского мира не только в средневековье, но и в Новое время и, как это не парадоксально, в эмансипированной современности.

Как бы то ни было, явившись, этот культ стал неотъемлемой частью культуры средневековья.

Вот основные черты рыцарской  культуры, она существовала во времена  тотального господства католической церкви. Но христианская оболочка рыцарства  была чрезвычайно тонка: вместо смирения - гордость, вместо прощения - месть, полное неуважение к чужой жизни; прелюбодеяние - необходимый атрибут рыцарской доблести, а для христианства - нарушение одной из заповедей. Все это позволяет нам говорить об особенной рыцарской культуре - ярчайшем явлении в то мрачное время.

4 ВОПРОС

Августин  Блаженный и теологическое обоснование морали

Идея подчинения морали религии очень ярко отражена в творчестве Августина Блаженного (354—430 гг.). Его считают одним из самых значительных представителей эпохи патри–стики. Для этики  мыслителя характерно осознание  Бога как единственного источника и меры нравственности, объясне–ние зла как отрицания добра и отступления от божественных предписаний, негативное отношение к активности человека и отрицание нравственной полноценности личности.

В его творчестве значительную роль приобретает осмысле–ние каждой из божественных заповедей в их отношении к миру, что тесным образом связано с этикой. Этическим проблемам посвящены трактаты Августина «О свободном произволе–нии», «О Граде Божием», «О благодати и свободном произво–лении», «Исповедь». Согласно учению Августина, каждый по–ступок христианин совершает, думая об исповедальном акте.

Это оказывает  влияние на нравственное сознание челове–ка, делает его детерминированным не только прошлым, но также и будущим, уже имеющимся в вечности возмездия: ка–рой или блаженством.

Но вместе с  тем этот поступок является совершенно сво–бодным, так как в нем жизнь  завершается лишь мысленно, жизнь  еще впереди и, совершая тот или  иной поступок сейчас, человек сам  выбирает и свое будущее, и свою вечность.

Августин Блаженный разработал учение о воле, которое стало стержневым в эпоху Средневековья, так как в нем за–ключается онтологическое доказательство бытия Бога. В труде «О Граде Божием» воля мыслителем определяется как приро–да, которая является «духом жизни».

Это животворящий дух, утверждает Августин, «творец вся–кого тела и дух всякого творения есть сам Бог, дух во всех от–ношениях  не сотворенный». Воля, по его мнению, подтвержда–ет собой именно отношение, в котором она приобретает  свою сущность и качество. Она свойственна Богу, так как Бог – тво–рец, т. е. тот, кто изначально находится в отношении с тем, что он творит. Сила воли является мерой волевых расхождений Так как Бог является благом, то он и создатель всего благого. Его воля не сможет вызывать грех.

При этом он творит существа со свободной волей, поэтому и не несет ответственность за разные (и злые) расположения созданных воль, которые возникают из-за их отношения друг к другу. Бог как творец Вселенной определил и иерархический порядок условий, которые определили иерархический поря–док вещей в мире людей. У Августина идея предопределения тесно связана с идеей предзнания (прогноза), она доказывает–ся им в тесной связи с мыслью о свободе воли. Предопределе–ние и судьба – это разные понятия.

Хотя, как утверждает Августин, предопределение является началом мира по Слову Божьему. Воля, так как она является знаком отношения, может быть или не быть, а предопределе–ние – необходимость. Предопределение у мыслителя тожде–ственно предведению, или предзнанию, Бог предузнал все, что имеет быть в нашей воле.

Но расположения воли могут быть как благими, так  и злы–ми. Благими они становятся тогда, когда человек ориентирует  свою жизнь на благо.

В этом случае Августин полагает, что истинное бытие тож–дественно  жизни, мысли и блаженству. Стремление человека к блаженному бытию, по Августину, характеризует христиан–ского философа, так как любовь к мудрости является любовью к Богу, а он есть сама мудрость.

Мудрость также  является знанием, которое делает филосо–фа  блаженным. Душа его при этом проходит ряд ступеней, прежде чем достигает мудрости. Этими ступенями являются сначала страх, потом благочестие, а затем и знание (отличие его от мудрости в том, что оно не обязательно может быть на–правлено на благо).

Далее, по Августину, следуют мужество, коммуникатив–ность, очищение сердца и, наконец, мудрость. Этот путь фи–лософ преодолевает, используя одушевление, чувственность, творческие способности, обращение к добродетели, успокое–ние, нахождение Бога духовным взором и созерцание его, что и является мудростью.

Душа, достигшая  предела благодатного познания, воспри–нимает  озарение, которое способствует возникновению  мо–рального сознания, или совести. Она и является основой, кото–рая придает всеобще-необходимый характер представлениям человека. Таким образом, совесть является согласованием бо–жественного закона и человеческих моральных установок. Мораль же является указателем определенного вида бытия.

Бытие существует, так как оно озарено божественным све–том, оно созерцает, любит. Концепция Августина о благодати связана с решением вопросов о сущности зла, порока, а также греховности человека. Все, что сотворено Богом, по природе своего творения является благом, которое находится с вы–сшим благом – Богом не в прямых отношениях. Высшее бла–го является простым и вечно.

Источник созданного Богом блага – ничто. Это благо  и яв–ляется временным и изменчивым, оно связано с высшим бла–гом  и идеей причастия. Признаком  причастия является ощу–щение счастья  или несчастья. Пороком является то, что вредит природе, потому порок и противоестествен нам. Кри–тика порока является доказательством благости природы.

Порок, таким  образом, является не природным злом, а мо–ральным, понимаемым как умаление добра из-за невозможно–сти допущения  того, чтобы добро являлось источником зла. Злая воля, таким образом, является не восполнением, а убыва–нием. Ее начало находится в уклонении от высочайшего бы–тия. Знание предполагает незнание, «то, о чем я знаю, что не знаю этого». Расположение воли поэтому может быть злым не в результате незнания, а из-за «сознательного незнания». Бо1 может использовать во благо и злую волю.

Таким образом, человек может быть свободен от зла, а со–ответственно и от проблемы выбора между добром и злом В этом случае он может быть благодатным, использовать не свободу воли, но дары Бога.

Обсуждение  идей предопределения, судьбы, свободы  воли, блага стало общим для  всего Средневековья. 

Синтетическая этика  Ф. Аквинского

Синтетическая этика Фомы Аквинского (1225—1274 гг.) опиралась  на положения Аристотеля, но осмысливая ее в кон–тексте христианского вероучения. Фома тем самым попытался синтезировать мораль и религию. Стройная по своей структуре, достаточно хитроумная этика Ф. Аквинского внутренне очень противоречива, что является результатом начальной установки.

Все этические  построения Фомы, по сути дела, опроверга–ют его замысел и доказывают противоположное  – неосуще–ствимость гармонии религии  и морали, единение которых сможет произойти только путем подчинения, но не равенства Анализ таких оснований  с целью их примирения и осущест–влял Ф. Аквинский, который рассматривал проблемы этики в трудах: «Комментарии на „Никомахову этику“», «Сумма тео–логии», «Сумма против язычников».