Историография повседневности

Оглавление

Введение3

Глава I Историческая повседневность в системе общеисторических знаний5

1.1 Возникновение и развитие истории повседневности 5

1.2 Историография истории повседневности 12

Глава II Анализ повседневной жизни дворянок московской губернии XVIII века

2.1 Социальная обстановка в России XVIII века

2.2 Быт дворянок Московской губернии XVIII века

Заключение

Библиографический список19

Введение

Повседневность – быт, бытовая сторона жизни.¹ История повседневности – отрасль исторического знания, предметом изучения которой является сфера человеческой обыденности в ее историко-культурных, политико-событийных, этнических и конфессиональных контекстах. В центре внимания истории повседневности – реальность в интерпретации ее непосредственных участников, причем акцентируются именно те аспекты повседневной рутины, которые представляют собой, по мнению повествователя, актуальное, значимое событие или явление. Такие события могут относиться к различным сферам жизни, а участниками этих событий могут выступать люди разных социальных слоев. В первую очередь исследователей интересует эмоциональная реакция, отношение конкретных персонажей к описываемым явлениям.

Историографическая  база – монографии отечественных авторов таких как, Пушкарева Н.Л., Тяжельникова В.С, Лотмана Ю.М, Журавлев С.В и других, зарубежных авторов – Бергер П., Людтке А., Гирц К., Бродель Ф. и многих других.

Источниковедческая  база – мемуары Дашковой Е.Р., Лабзиной А.Е., Екатерины II, Головиной В.Л.

Проблематика. В данной работе проанализирован облик дворянки XVIII века по средствам исследования мемуаров представительниц данного времени.

Новизна данной работы заключается в попытке проанализировать жизнь дворянок в XVIII веке через анализ воспоминаний и мемуаров представительниц данного времени.

Актуальность выбранной темы исследования обусловлена растущим в обществе интересом к изучению истории своего народа, конкретных проявлений человеческой жизни, что делает историю более понятной. На сегодняшний день людей все больше интересуют свои корни, им интересны повседневные будни своих предков, чем они питались, их интересы, развлечения. Такое положение вещей способствует формированию национального самосознания, воспитывает патриотизм молодого поколения.

Цель исследования: проанализировать повседневную жизнь дворянки Московской губерни.

Задачи исследования:

1. Проследить зарождение и развитие такого направления, как «история повседневности», выделить основные подходы;

2. Проанализировать историческую литературу по теме исследования;

3. Выявить социальную  обстановку в России на период  XVIII века;

4. Охарактеризовать быт  дворянок Московской губернии  XVIII века.

Предмет исследования – повседневная жизнь русской дворянки Московской губернии XVIII века.

Объект исследования – русские дворянки Московской губернии XVIII века.

Глава I Историческая повседневность в системе общеисторических знаний

1. Возникновение и развитие истории повседневности

История повседневности сегодня  является очень популярным направлением исторического и вообще гуманитарного  знания. Как отдельная отрасль  исторического знания была обозначена относительно недавно. Хотя основные сюжеты истории повседневности, такие как  быт, одежда, труд, отдых, обычаи, в отдельных  аспектах изучались давно, в настоящее  время в исторической науке отмечается небывалый интерес к проблемам  повседневности. Повседневность является предметом целого комплекса научных  дисциплин: социологии, психологии, психиатрии, лингвистики, теории искусства, теории литературы и, наконец, философии.

О том, что такое история  повседневности и зачем она нужна, с начала 80-х годов велись горячие  дебаты не только среди германских историков. По словам одного из теоретиков этого направления Альфа Людтке, в конце 1990-х годов увеличилось  число так или иначе связанных  с «повседневной жизнью в истории» статей, книг, иллюстративных томов  в глянцевых обложках, фильмов  и циклов телепередач, т. е. такой  продукции, которая всегда привлекает внимание и пользуется в Германии хорошим спросом.[15] В ходе обсуждения возможностей нового направления отмечалось возвращение на историческую сцену индивидуума. Оно рассматривалось прежде всего как результат радикального поворота от изучения социума к «истории в лицах». В центр внимания, по общему признанию, был поставлен субъективный опыт отдельной личности, ее восприятие и интерпретации окружающего мира, а также ее поведение в этом мире. Явное смещение акцентов к обыденной жизни маленького человека было обозначено как результат разочарования позитивистским модернизмом. Предложенные им интерпретации убеждали в том, что структуры не только определяют мысли людей и ограничивают рамки их поступков, но и что люди могут (и должны) иметь собственную стратегию поведения.

Для России конца ХХ –  начала ХХI в. это направление приобрело  особую значимость, так как изучение повседневности вводит в проблемное поле науки культурно-исторические явления, которые ранее не входили  в круг исследовательских интересов  российских историков. Очень долгое время отечественная наука не учитывала этот аспект, уделяя основное внимание материальным или духовным ценностям.

Одним из наиболее многочисленных по составу течений российской историографии, возникшим как незамедлительная реакция на усвоение нового подхода, стало обращение интереса большой  части научного сообщества к описанию подробностей быта и обычаев прошлых  времен, что обнажило проблему проведения границы между «историей повседневности»  и «бытоописанием». Главное отличие  между традиционными исследованиями быта и изучением повседневности историками лежит в понимании  значимости событийного, подвижного, изменчивого  времени, случайных явлений, влиявших на частную жизнь и менявших ее. Именно в тривиальной обычности  жизни витают мысли и чувства, зреют замыслы, ситуации, рождающие  экспериментирование. Историка повседневности интересует, как это происходит. Если этнограф воссоздает быт, то историк  повседневности анализирует эмоциональные  реакции, переживания отдельных  людей в связи с тем, что  его в быту окружает. Он ищет ответ  на вопрос, как случайное становится вначале «исключительным нормальным», а затем и распространенным. В  центре внимания историка повседневности – не просто быт, но жизненные проблемы и их осмысление теми, кто жил  до нас. Поэтому история повседневности в изучении ментальных макропроцессов есть форма историзации коллективного  бессознательного в большей степени, нежели этнографическая история  конкретно-бытовых навыков и обыкновений. Каковы механизмы возникновения  новаций в укорененных и привычных  структурах, что заставляет сближаться новые и традиционные формы и нормы социального действия, почему одни из них устойчивее других – это тоже круг вопросов историков повседневности. [18а] Они не только и не столько претендуют на интерпретацию малых единиц как таковых. Они скорее надеются выявить в них или перепроверить те или иные абстрактные понятия и теории. Целью подобного сокращения масштаба исследования является поэтому желание ученых опуститься с макроуровня в те глубины, где структуры находят свою реальную конкретизацию или как раз не находят ее. Здесь, на их взгляд, можно увидеть подводные течения макроисторических процессов, а именно неодновременность их на разных уровнях, сопротивление им или же полное неприятие их хода. Здесь проявляются также отступления от правил, моменты инертности, отсутствие подобия различных систем и т. д.

В быстро нарастающем потоке исследований российских историков, работающих в рамках этого направления, появляется не только научная, но и популярно-публицистическая литература с описанием «нравов  Средневековья», «моды Франции времен Людовика», «викторианской Англии», «императорской России». «Занимательное чтение по истории», которое составляло значительный пласт литературы XIX века, делает попытки возродиться как побочный продукт «истории повседневности». Однако авторы данного направления ошибочно называют свои описательные модели исследованиями в рамках концепции «история повседневности» в ее каноническом немецком варианте.

В связи с возникновением подобных разночтений, в современной  российской исторической науке развилась  самостоятельная дискуссия по вопросу  соотношения и содержания понятий  «быт» и «повседневность». Понятие  «быт», встречавшееся в российских работах как в прошлом, так  и в настоящее время, является, по сути, синонимом понятия «повседневность». Понимание быта, повседневности претерпело эволюцию – от учета ее внешне-событийных и предметных проявлений к синтезу мыслительных и материальных структур повседневности. Именно такой синтез позволяет увидеть за внешне-предметными и событийными проявлениями повседневности внутренние, знаковые и символические смыслы, постичь повседневность как часть культуры.

В отличие от бытописателей XIX в.[19] в работах современных ученых наметилась тенденция рассматривать быт, повседневную жизнь не изолированно, не как сферу, оторванную от больших исторических событий, политики, научного и технического прогресса, но как область, в которой проявляются, преломляются магистральные исторические процессы и которая, в свою очередь, оказывает влияние на ход истории. Появление темы повседневности в исторических исследованиях связано с утверждением нового понимания истории, согласно которому ее ход определяется не только политическими событиями, экономическими законами, выдающимися личностями, но и неприметным ходом обыденных дел, «жизнью незамечательных людей»[14].

Предметная область повседневности охватывает в большей мере непроизводственную, потребительскую сферу, сферу досуга, чем производственную (насколько  они могут быть отделены друг от друга до промышленной революции XIX в.), в большей мере сферу частной  жизни, чем жизни общественной (насколько  эти сферы могут быть обособлены в рамках прошлых эпох). Тем не менее в рамках данной дискуссии  существуют мнения, высказываемые, в  частности, исследователем В.Д. Лелеко, согласно которым различия между  содержанием понятий «быт» и  «повседневность» настолько незначительны, что их можно отождествлять[14]. Результатом такого отождествления становится тот факт, что в проблемное поле «истории повседневности» вписываются и бытописание, характерное для XIX века, и краеведение, что размывает границы данного подхода, так же, как его предмет и исследовательские методы.

Столь широкое внимание российского  исследовательского сообщества к «истории повседневности» может объяснить  и тот факт, что наибольшее значение для социальной истории имеют  такие группы источников, которые  отражают непосредственные взаимоотношения  людей с государственными и общественными  институтами, что позволяет задействовать  в своих исследованиях огромный пласт документов, ранее считавшихся  наиболее субъективными и недостоверными. Среди них письма, обращения, жалобы, личные и персональные дела, судебно-следственные материалы и прочие документы  особого типа, служащие источниками  для построения коллективных биографий (просопографий). Для советского периода  особое значение приобретают сводки и донесения о настроениях  в обществе, периодически составлявшиеся различными политическими органами, материалы проверок, чисток, контрольных  комиссий и т. д., свидетельствующие  о действительном, а не мнимом состоянии  общества, каким его видела или  хотела бы видеть власть.

Российские историки обращаются к исследованию сюжетов повседневности Нового времени по источникам XVII–XVIII вв., но основываются такие работы в  основном на делопроизводственных и  судопроизводственных материалах. В отношении исследования истории более поздних времен, количество работ, использующих концепцию «история повседневности», возрастает в связи с тем, что расширяется источниковая база, позволяющая применять этот подход: увеличиваются тиражи периодической печати, появляются источники личного происхождения – письма, дневники, растет количество донесений полиции. Начиная с исследований, посвященных XIX веку, выделяется группа ученых, обращающих внимание на женскую повседневность.[18] При этом существует определенный диапазон взглядов на повседневность, поскольку многие позиции еще находятся в стадии дискуссий.

Стремление в рамках предложенного  подхода к пространственной локализации  провоцирует появление большого числа конференций и выход  сборников статей, посвященных истории  повседневности различных городов  России, активизирует деятельность местных исторических сообществ.

Таким образом, вслед за немецкой российская историческая наука со всей серьезностью подошла к изучению опыта микроистории. «История повседневности», как отдельный подход исторического  познания, оказалась востребованной российскими исследователями, однако этот подход сегодня не реализуется  в полной мере. Этому препятствует усиление внимания к бытоописательной составляющей истории повседневности в ущерб анализу социально-психологических  компонентов.

2.2 Историография  истории повседневности

Возникновение истории повседневности как самостоятельной отрасли  изучения прошлого является одной из составляющих так называемого «историко-антропологического поворота» в гуманитарной мысли  Запада. Он начался в конце 60-х  гг. XX века в результате крушения великих  идей, вместе с революцией «новых левых» и ниспровержением всех старых объяснительных концепций. Из пророков-теоретиков исследователи  превратились в обычных участников общественной жизни, не имеющих права  определять, что истинно, а что  ложно, и планировать, каким должно быть будущее.

Но еще задолго до «этой  революции духа» мировая философия  стала задумываться о значимости того, что окружает индивида изо  дня в день. Такая категория  как «общий здравый смысл» пришла от Аристотеля, Цицерона, Сенеки и Горация  в философию эпохи Возрождения (Николай Кузанский, Эразм Роттердамский), затем в философию Ф.Бэкона, Р.Декарта и Т.Гоббса, которым принципы здравого смысла виделись основанием всего философствования. Свой вклад в понимание «здравого смысла» внесли и прагматики XIX в. (У.Джеймс, Ч.Пирс), так что к началу XX в. в нем стали видеть «мнения, чувства, идеи и способы поведения, предполагаемые у каждого человека». [4] Что же касается именно термина «повседневность», то «Психопатология повседневной жизни» (1904) З.Фрейда была едва ли не первой научной книгой, в заголовок которой оказалось вынесено понятие «повседневная жизнь». [22]

Если на протяжении столетий обычные мнения, чувства, идеи и способы  поведения считались всего лишь началом для высокого теоретического мышления, то в XX в. в западной философии  акцент постепенно стал смещаться в  пользу «обыденного». Э. Гуссерль, «отец» феноменологического направления, одним из первых обратил внимание на значимость культурологического  осмысления «сферы человеческой обыденности», которую он назвал «жизненным миром». [17]

Практически одновременно был  сделан и другой шаг к выделению  истории повседневности в самостоятельную  отрасль науки. Представители Франкфуртской  школы, стремившиеся понять истоки тоталитаризма, указывали на организующую роль идеологий  в структуре общественной жизни. Один из последних представителей третьего поколения этой школы Г.Маркузе  ставил задачей выяснить, как современная  западная культура – с ее достоинствами комфорта, технической оснащенности, удобства бытия, безопасности существования – рождает репрессивную терпимость всех членов общества и их «одномерность». [16] Работы Г.Маркузе нацелили историков и социологов на анализ механизмов манипулирования сознанием на уровне повседневных практик. Одновременно, а в известной степени под влиянием Франкфуртской школы, в США большое число приверженцев обрела леворадикальная критическая социология. Одной из ее составляющих была теория социального конструирования реальности П.Бергера и Т.Лукмана. [1] Эти социологи первыми ввели в научный оборот понятие «повседневный мир», поставили вопрос о языке «повседневных встреч», о путях «заучивания типичных повседневных действий», тем самым дав толчок концепциям социального конструирования идентичностей, пола, инвалидности, психиатрии и т.п.

Другое направление анализа  повседневности развивали американские социологи Г.Гарфинкель и А.Сикурель. Они изучали не просто действия индивидов  в социальных процессах, но и роль их переживаний и мыслей. [5] Это позволило им создать основы социологии обыденной жизни (или этнометодологии), нацеленной на обнаружение методов, которыми пользуется человек в обществе для осуществления обыденных действий через анализ существующих в обществе правил и предубеждений, истолкования «одними» людьми речей, поведения, жестов «других». Продолжатель идей Г.Гарфинкеля И.Гофман в одном из своих основных трудов – «Представление себя в повседневной жизни» – показал повседневное как то обычное, что проходит незамеченным, что индивиды автоматически соблюдают, не придавая тому значения («учтивое невнимание», по И.Гофману).

На рождение истории повседневности оказали влияние идеи американского культуролога и антрополога К.Гирца. Для него любая культура дается нам в иерархии символов и знаков, указывающих на определенные общественные структуры. Исследователь, чтобы приблизиться к пониманию этих структур, пытается расшифровывать эти символы и знаки, составляющие повседневные, типизированные людские практики. [6] Интерпретация, а не просто собирательство найденных фактов, по К.Гирцу, есть цель этнографически-ориентированной науки, в том числе истории и исторической этнологии, позволяющих в этом случае понять представителей иных культур. Повседневность для К.Гирца – определенный тип опыта, действий и знаний.

Французский культуролог А.Лефевр в своих работах «Критика повседневной жизни» и «Повседневная жизнь в современном мире» [13] показал, насколько продуктивным может быть сопоставление субъективного переживания конкретной житейской ситуации с общими моделями, а также ожидаемого с действительным.

Что касается исторической науки, то перспективность философии повседневности в изучении прошлого первыми обозначили французские исследователи. Именно они поставили в центр внимания задачу восстановления истории в ее всеохватности и целостности, не ограничиваясь одной лишь политико-событийной, экономической, военной стороной. Подобный историко-антропологической подход стал основой работ М. Блока, Л. Февра, Ф. Броделя – представителей известного направления, группировавшегося вокруг созданного в 1950-е годы журнала «Анналы». История повседневности была в их трудах частью макроконтекста жизни людей. Для Броделя, как и для многих представителей Франкфуртской школы, повседневность была одной из нитей узора истории, ткань которой соткана также из демографических, производственно-технических, экономических, финансовых, политических, культурных и других процессов.

Рассказывая о «прозрачных»² реалиях экономики – механизмах производства и обмена, ярмарок и рынков, бирж и банков, мастерских и лавок – Ф.Бродель предложил видеть в экономике любого общества два уровня структур: структуры жизни материальной (предметной) и жизни нематериальной (непредметной), охватывающей человеческую психологию и каждодневные практики. Этот второй уровень и был назван им «структурами повседневности».

Характерным для Ф.Броделя  и его последователей был выбор  достаточно больших временных отрезков для обнаружения глобальных социальных трансформаций и анализа разной скорости течения времени в разных культурах и эпохах. Много внимания он уделял тому, как официальная  культура верхов воспринималась низами. Ф.Бродель сумел показать, как  именно человеческая психология и практика, а не абстрактные «товарно-денежные», «рыночные отношения» или «капитал» питали «рыночную экономику» и определяли ее пределы в эпоху Старого режима. Его знаменитый труд «Структуры повседневности» [3] дал мощный импульс переориентации исторических исследований – переходу от событийной политической истории, от поисков общих закономерностей экономического развития к аналитическому изучению историко-психологических, историко-демографических, историко-культурных сюжетов. Продолжавшие «линию Броделя» французские историки - принадлежавшие уже к новому, второму поколению Школы «Анналов» – стремились углубить его метод, показывая, насколько важны взаимосвязи между образом жизни людей, их бытом и их ментальностями.

Другой подход в понимании  истории повседневности возник и  по сей день превалирует в германской и итальянской историографии. Германский сборник «История повседневности. Реконструкция  исторического опыта и образа жизни», вышедший в конце 80-х годов, был сразу замечен за рубежом, но сдержанно принят в самой Германии представителями традиционной науки. «От изучения государственной политики и анализа глобальных общественных структур и процессов обратимся  к малым жизненным мирам» [21] – так звучал призыв германских исследователей, задумавших написать «новую социальную историю» как историю рядовых, обычных, незаметных людей. Такие критики «старой науки», как Х.Медик и А.Людтке, призывали молодое поколение обратить все силы на изучение «микроисторий» людей или групп, носителей повседневных интересов (отсюда – второе название «истории повседневности» в Германии – Geschichte von unten, «истории снизу»). «История повседневности, – отмечал А.Людтке, – оправдывает себя как самая краткая и содержательная формулировка, полемически заостренная против той историографической традиции, которая исключала повседневность из своего видения». [15] «Важнее всего изучение человека в труде и вне него, – продолжает он. Это детальное историческое описание устроенных и обездоленных, одетых и нагих, сытых и голодных, раздора и сотрудничества между людьми, а также их душевных переживаний, воспоминаний, любви и ненависти, а также и надежд на будущее. Центральными в анализе повседневности являются жизненные проблемы тех, кто в основном остались безымянными в истории. Индивиды в таких исследованиях предстают и действующими лицами, и творцами истории, активно производящими, воспроизводящими и изменяющими социально-политические реалии прошлого и настоящего». [15]

Что касается отечественной  историографии то, тема обыденного и повседневного вошла в официальную историографию в годы хрущевской оттепели, середины 1950 - начала 1960-х гг. вместе с интересом к понятию «здравого смысла». Лишь к 1980-м годам в философские словари попало определение бытовых отношений как «очень значительных», играющих «немаловажную роль» в жизни человека. [2] В годы «перестройки» было опубликована немало работ о соотношении обыденного и теоретического сознания: переоценка обыденного была связана с кризисом «тотальных» теорий – прежде всего, марксизма и структурализма – считавших повседневность и переживания отдельных людей величиной, которой можно пренебречь. Понятие «повседневность» тогда, однако, почти не использовалось. В середине 80-х годов в диссертации и публикациях Е.И.Кукушкиной обыденное сознание впервые было названо универсальной предпосылкой всех форм познавательной активности, имеющей специфическую структуру и выполняющую самую активную роль. [9] Таким образом, был сделан важнейший шаг к рождению истории повседневности.

Полное признание обыденного и повседневного в отечественной  философии состоялось в 1990-е гг., когда вышли в свет работы В.А.Лекторского  и И.Т.Касавина о вненаучном мышлении, статьи и книги В.Г.Федоровой о  повседневных истоках любого познания. [12] В наши дни философия повседневности входит в число модных, часто обсуждаемых тем на научных конференциях. Смысловая наполненность «повседневного» может интерпретироваться в строгой зависимости от ощущений индивида, в ней живущего, и от социальных факторов, влияние которых под силу проанализировать этнографу, социологу, историку.

В России понятие «повседневность» в исторических исследованиях употребляется с середины 1980-х годов. Отчасти на его внедрение в наш научный тезаурус повлияло падение «железного занавеса» и расширение возможностей знакомства наших ученых с западной литературой, а отчасти – риторика этнографических исследований, в которых под изучением повседневной жизни подразумевалось изучение трудового и внерабочего быта.

В числе тех, кто в конце 1980-х – начале 1990-х гг. убедил российский научный мир в необходимости  разведения этих понятий, был выдающийся российский историк и культуролог, создатель своей научной школы  в (ставшем ныне заграничным) Тарту  Ю.М.Лотман. Детали одежды, особенности  поведения служили Ю.М.Лотману  особым «шифром» к скрытому за ними культурному коду, ключом к пониманию  и оценке общественной позиции индивида. Взгляд Ю.М.Лотмана уже не был  описывающим – он был аналитическим  взглядом истолкователя бытового поведения, норм и ценностей изучаемой культуры. Говоря о бытовом поведении, Лотман видел его как единство обычного и необычного, «обрядового поведения». [14]

Активными исследователями  повседневности на первом этапе выступили  медиевисты, в том числе специалисты  по женской истории. [18] Группа историков из разных институтов РАН во главе Ю.Л.Бессмертным и А.Я.Гуревичем создали рабочую группу по изучению «истории повседневности», начали выпуск альманаха «Одиссей» и ежегодника «Казус». В публикациях тех лет они призывали отказаться от изучения одних только универсальных закономерностей в пользу более скромных, но более глубоких, по их мнению, изысканий и исторических реконструкций. Несколько сборников «Очерков по истории частной жизни» людей в разные времена, как и выпуски ежегодника «Казус», стали собраниями текстов о необычном и нетипичном в жизни людей в масштабе биографий личностей, об уникальных (и подчас совсем не типичных даже) историях отдельных семей, жизни малоизвестных стародавних поселений, о быте и труде человека незнатного и незнаменитого. Со стороны отечественных историков такие издания, а в особенности альманах «Казус» подвергались критике: их упрекали в том, что авторы «за деревьями не видят леса», что, углубившись в чувства и представления отдельных людей прошлого, они теряют мерило их поведения.

Для «простых» же читателей  новая тематика и новые подходы  оказались очень привлекательными. Читая о прошлом, они старались  понять себя. Книжный рынок наводнили  сочинения, заглавия которых начинались со словосочетания «Повседневная жизнь…», в которых повседневность трактовалась очень широко, объединяя в себе все, что происходило или могло  произойти в человеческой жизни.

Эта широкая трактовка  повседневности повлияла на первые попытки  ее описания отечественными историками, изучавшими недавнее прошлое. Например, Н.Б. Лебина, опубликовавшая новаторское  для России произведение по истории  повседневности, понимала под повседневным весь комплекс «нормативного и ненормативного в советской бытовой культуре». [11] В своей работе она описывала процесс «нормализации» необычного, т.е. замещение нормальных повседневных практик анормальными практиками повседневности. Для С.В. Журавлева главным предметом изучения является соотношение социальной истории, истории повседневности и истории быта. В качестве «задачи номер один» он обозначил «изучение… взаимодействия общества и власти как единой системы», т.е. соотношения воли государственный властей и поступков «маленького человека». [7] С критикой подхода Н.Б. Лебиной выступила В.С.Тяжельникова, по мнению которой «построение исследовательской стратегии в русле дихотомии «нормально-ненормально» … формирует «прокрустово ложе» выбранной парадигмы и «упрощенные обобщения». [20] Сходную позицию придерживается и Е.Ю.Зубкова, рассматривающая общество как социально-психологический феномен. [8]