Лжедмитрий III в восприятии современников

СОДЕРЖАНИЕ

Введение            2

Глава I. Движение Лжедмитрия III в оценках                                             5

отечественной историографии.                    

§ 1. Дореволюционный этап.                                 -

§ 2. Современный этап.                                                                                  7

Глава II. Лжедмитрий III в восприятии современников.                             11     

§ 1. Самозванческая легенда и «псковский вор».                                      12  

§ 2. Эсхатология Лжедмитриев: «дьяволы» и «дьяволенок».                   14 

§ 3. Лжедмитрий III и освободительное движение:                                     18   

политика  и авантюра.        

Заключение           21

Источники и литература          22

Введение.

Актуальность  данной проблемы состоит в ее относительно малой изученности в рамках истории Смутного времени. В настоящее время особо возрос интерес науки к этому периоду отечественной истории, как в общероссийском масштабе, так и относительно роли северских земель в событиях Смуты. Авантюра Лжедмитрия III, последнего из наиболее известных самозванцев Смутного времени, весьма специфична для своего времени и отражает, главным образом, общественные настроения на завершающем этапе смуты.

Цель работы заключается в выявлении места «псковского вора» в период Смуты в оценках отечественной исторической науки, особенностей фигуры Лжедмитрия III на фоне его времени, а так же отношения к нему современников.

В настоящей  работе поднимаются такие проблемы, как:

- движение «псковского  вора» в отечественной историографии  на дореволюционном и современном этапе.

- проблема самозванческой  легенды Лжедмитрия III, его несоответствие предшествующим самозванцам как по внешности, так и по личным качествам.

- сопоставление  «псковского вора» с предшественниками  в контексте эсхатологических представлений современников о появлении самозванцев.

- социальные  движущие силы в движении Лжедмитрия III (связанные с авантюрой общественные группы, сторонние силы и т.д.) и их отношение к самозванцу.

Как видно, круг обозначенных проблем достаточно широк  для истории «псковского вора», т. к. ранее в контексте некоторых данных проблем он не рассматривался вовсе.

Среди источников в настоящей работе используются не только касающиеся непосредственно Лжедмитрия III памятники, но и труды русских книжников первой половины XVII века, рассматривавших проблему самозванчества преимущественно на примере истории Григория Отрепьева. Данные работы использованы для сопоставления Лжедмитрия III с предшественниками в ходе исследования.

В качестве источников использованы такие памятники, как: Псковские летописи¹, «Житие царевича Дмитрия Угличского»², «Иное сказание»³, «Плач о пленении и конечном разорении Московского государства»⁴, «Сказание…» Авраамия Палицына⁵, «Повесть» князя Катырева-Ростовского⁶, «Словеса…» князя Хворостинина⁷, «Хронограф» 1617 г.⁸, «Временник» Ивана Тимофеева⁹, «Извет» Варлаама¹⁰, «Сказание о Гришке Отрепьеве»¹¹, а так же «История…» П. Петрея¹².

Для изучения историографической составляющей данной темы привлечены работы таких авторов, как: С. М. Соловьев¹³, Н. И. Костомаров¹⁴, С. Ф. Платонов¹⁵, П. Г. Любомиров¹⁶, В. А. Аракчеев¹⁷, Р. Г. Скрынников¹⁸, Я. Н. Рабинович¹⁹, К. В. Чистов²⁰, Б. А. Успенский²¹, а так же диссертация Д. И. Антонова²² и статья П. В. Седова²³.

В исследовании, на наш взгляд, будет актуальнее всего применить методы анализа  научной литературы и лишь отчасти  опираться на основные источники ввиду их малой информативности в вопросах по данной теме. Более широкий круг источников по проблеме самозванчества в Смутное время вообще следует привлечь для сравнения Лжедмитрия III с предшествующими ему самозванцами, а так же для выявления особенностей и специфики его авантюры.

В связи с  этим в настоящей работе будут заявлены две крупные главы соответственно обозначенной проблематике темы: историографический анализ и определение отношения к «псковскому вору» современного ему общества, а так же роли движения Лжедмитрия III в событиях 1611-1612 гг.  

Глава 1.

Движение  Лжедмитрия III в оценках

отечественной историографии.

История движения Лжедмитрия III долгое время воспринималась в отечественной исторической науке как малый и незначительный эпизод событий времен Смуты, как некий курьез. «Вор» Сидорка, весьма неумелый политик, бывший торговец ножами, неудачливый авантюрист и слабый военачальник – разумеется, на фоне предыдущих самозванцев его история выглядит весьма убого, не говоря о том, какое значение в истории Российского государства она могла иметь. Но так было до сравнительно недавнего времени.

Однозначных оценок движения Лжедмитрия III не было никогда. Седов сообщает по этому вопросу, что история «псковского вора» обделена вниманием исследователей и ни разу не была объектом специального исследования.

§ 1. Дореволюционный этап.                                 

Дореволюционные исследователи видят в истории  Лжедмитрия III прежде всего две основные проблемы, впрочем, типичные для всех Лжедмитриев в истории Смуты: внутренние противоречия в российском обществе на фоне освободительного подъема, а так же ощутимое влияние на социально-политические процессы в стране сторонних сил и различных политических явлений – как иноземцев и казачества, так и самозванцев.

Причиной начавшегося  разброда в псковских землях незадолго до появления самозванца Сергей Михайлович Соловьев считает внутренние процессы самого псковского общества, не признавшего, как известно, кандидатуру королевича Владислава. В этом отношении западные земли Московского государства всегда представали перед исследователями как весьма своеобразное политическое образование, долгое время в период Смуты державшееся своей позиции. Упоминает Соловьев и тяжелое положение Пскова, его фактическую изоляцию в условиях интервенции, что только «подливало масла в огонь». Борьба за власть среди «лучших» и «меньших» людей с последовавшим восстанием низов против стрелецких и земских группировок лишь усугубили, по его мнению, положение внутри Пскова, что создало удобную почву для воцарения самозванца.²⁴

Дальнейшие исследователи почти полностью повторяют выводы Соловьева, но все же вносят небольшие коррективы.

Николай Иванович Костомаров обуславливает конечное признание  «вора» в Пскове не только интересами его отдельных социальных групп, но и осадным положением города в условиях активного вторжения иностранных сил. В этом свете роль Лжедмитрия III воспринимают как борьбу с иноземными захватчиками, в чем и видят одну из причин его первоначального успеха.²⁵

Сергей Федорович Платонов на первый план выдвигает анализ общих  настроений в городах западных земель Московского государства. «Царек», по его мнению, являлся обычной альтернативой за отсутствием политических ориентиров в изолированных городах запада. Это утверждение имеет под собой основания, т. к. псковичи издревле не питали симпатий к иностранцам, или «немцам»; даже Шуйскому, хоть и не питали к нему открытой враждебности, предпочитали законное имя Дмитрия.²⁶

Объединяет взгляды дореволюционных  авторов на движение Лжедмитрия III его подчеркнуто стихийный характер, тяжелое положение Пскова, а так же признание глубокого идейного раскола в обществе времен Смуты. Отдельные эпизоды связывают с интересами вовлеченных в самозванческую интригу лиц, но этот аспект не удостоился должного внимания. Отдельное место в оценке дореволюционной науки заслужило казачество.

Как становится ясно из многих трудов, посвященных Смутному времени, уже современники рассматриваемых событий имели весьма специфический взгляд на казачество, которое в условиях Смуты приобрело новую нехорошую тенденцию – явно выраженную политическую «ненадежность» по отношению к только зарождающемуся национальному подъему. Упоминается, проще говоря, «воровской» характер этой политической силы в Смутное время. Именно с казаками связывают все происходящее при самозванцах «воровство» и «непотребство», именно казаки становятся одной из первых опор очередного самозванца. Точно такие же характеристики заслужило сопровождавшее Лжедмитрия III казацкое движение, что обусловило на долгое время оценку его выступления как отражение «воровских» настроений казачества. Как отозвался об этом Соловьев: «воры выбирают себе в государи таких же воров-казаков», хотя весьма спорно утверждение о причастности Сидорки к казачеству. Все же именно к московским казацким таборам Лжедмитрий III посылает за поддержкой и признанием, как выразился об этом Костомаров, «к казакам, готовым признать всякого обманщика под именем Дмитрия». Учитывая его появление буквально за 3 месяца после смерти «калужского вора» - казаки с радостью встречают «спасшегося» в очередной раз государя.

Таким образом, казачество, а точнее его «воровские» интересы, получают в дореволюционной историографии  статус одного из основополагающих факторов в движении Лжедмитрия III.

Движение Лжедмитрия III в целом в этот период являет собой яркий признак раскола общества 1611-1612 годов. Рассматривать же его не как признак, а как одну из возможных причин начали в более позднее время.

§ 2. Современный этап.

На современном  этапе изучения Смуты к кругу  вопросов, связанных с Лжедмитрием III, добавилась проблема социально-классовой ориентированности этого движения, а так же серьезные достижения в раскрытии личности и биографии самого «псковского вора». В разное время дореволюционные авторы указывали разных лиц, которые могли бы быть тем самым Лжедмитрием. В плане претендентов на имя Лжедмитрия III мало что изменилось – их по-прежнему два: торговец ножами Сидор и дьякон Матвей. Именно с дореволюционного этапа повелось называть их Сидорка и Матюшка. Сейчас уточняются факты биографии обоих претендентов с целью выявить, кто из них занимает место в событиях накануне, которое было бы наиболее тесно связано с появлением самозванца.

В современной науке возникают  наиболее многочисленные и противоречивые теории относительно места выступления Лжедмитрия III в истории Смуты и его значения. Занимает одно из главных мест вопрос о социальной направленности его авантюры. Если в случае с предыдущими самозванцами к их движениям можно отчасти привязать фактор «крестьянской войны» - то в случае с Лжедмитрием III все сложнее. Сейчас выдвигаются мнения, что никакой четкой направленности в отношении какой-либо одной группы у него не было.

По характеру изучения проблемы будет удобнее разделить  работы на исследования общероссийского масштаба, в которые Лжедмитрий III вошел как эпизод, и специальные краеведческие работы Пскова и окрестных городов – именно в этом направлении разработаны относительно новые идеи.

Значительный  вклад в изучение Смуты и самозванцев  внес Руслан Григорьевич Скрынников. Он одним из первых отметил значение движения Лжедмитрия III как одного из главных факторов продолжения гражданской войны в период безвластия. По словам Скрынникова, авантюра «псковского вора» создала непосредственную угрозу развала земского освободительного движения, внеся в ряды первого ополчения раскол изнутри. Воцарение Сидорки в Пскове он относит к интересам городской верхушки в ее борьбе с «меньшими». Любопытен так же анализ образа Лжедмитрия III в глазах общества. Самозванец, таким образом, выступает не только как символ борьбы с иноземцами, но и как традиционный образ «доброго царя» - схожие идеи можно встретить у Кирилла Васильевича Чистова. Для рядового обывателя Лжедмитрий III в таком свете представляется как «царь, снова чудесно спасшийся от злых бояр», с ним связаны чаяния народных низов.²⁷

Владимир Анатольевич Аракчеев так же замечает особенности идеологической опоры самозванца, но само движение Лжедмитрия III рассматривает как «казачье». Воцарение же самозванца в Пскове он связывает с фактором политической изоляции города и отсутствием у горожан каких бы то ни было политических ориентиров. Псковичи, по его мнению, допускали любого «государя», опасаясь иностранного гнета, получается, что «вор» стал «кем угодно, лишь бы не иноземцем». Здесь подчеркивается уже отхождение самозванцев от иностранной поддержки, движение Лжедмитрия III ориентировано уже на опору среди своих соотечественников – в этом коренное его отличие от предыдущих самозванцев.²⁸

Как часть истории  псковского края, наиболее активно  Лжедмитрий фигурирует в краеведческих работах, посвященных Пскову времен Смуты. Он включен в региональную Псковскую энциклопедию под именем Сидорка, встречается так же в исследованиях истории северо-запада России.

Наиболее полное исследование движения Лжедмитрия III на сегодняшний день провел Павел Владимирович Седов. Проанализировав наиболее известные взгляды на «псковского вора», он выдвигает свою концепцию – никакой четкой социальной направленности в этой авантюре нет, т. к. в одни моменты Лжедмитрий III отвечал интересам одних слоев, в другом случае – порой совершенно противоположных. Седов полагает, что Сидорка лишь приспосабливался к обстоятельствам, а не проводил собственную политическую линию. Получается, что хотя появление самозванца в третий раз могло быть обусловлено народными интересами, но действия его этим интересам не отвечали. Таким образом, Седов подчеркивает, что истоки этого движения могли быть и не «воровские», но постепенно действия «вора» и его окружения приобретали все более разбойный характер, что и свело движение не нет.²⁹

Упоминается Лжедмитрий III и в региональных работах соседних городов. Признание «вора» в таких городах, как Гдов, отмечено в работе Якова Рабиновича. Правда, по сообщениям Рабиновича нельзя сказать о разбойных чертах в правлении Лжедмитрия, но, по-видимому, Гдова это движение коснулось весьма посредственно.³⁰ Вор упоминается как «борец против шведов и поляков», поэтому жители Гдова поддерживали самозванца наиболее долго, даже после его поражения от Горна. Примечательно, что по словам Рабиновича северные города в данный период еще не знали о формировании нового ополчения в Нижнем Новгороде – что только подчеркивает причину временного успеха самозванца.

В целом, наука  на современном этапе существенно  продвинулась в изучении движения Лжедмитрия III, привлечены новые источники, применяются совершенно новые подходы к изучению. Основы, заложенные дореволюционной наукой при этом не изменились – для современных историков остаются очевидными стихийность движения, ведущая роль казачества и его интересов, а так же раскол, внесенный «вором» в освободительное движение. Разработаны концепции относительно его отношения с иностранными интервентами, политических пристрастий «вора», а так же причин его успеха и провала.

К социальной базе Лжедмитрия III добавлено служилое сословие, однако социальная картина в его движении остается настолько пестрой, что выделить из нее какую-то определенную ориентированность сложно. В данный момент к изучению истории «псковского вора» привлекаются региональные исследования северного края, что дает новый толчок к его рассмотрению.

Глава 2.

Лжедмитрий III в восприятии современников.

Вопрос о  роли самозванчества в движении «псковского  вора», пожалуй, еще более спорный, чем в случае предшествующих лжедмитриев. Т.к. история Сидорки сугубо региональна и по большей части не отражена в современных ей документах общероссийского масштаба подробно, трудно выявить отношение современников к Лжедмитрию III. Поэтому, чтобы выявить тот образ, который он оставил в памяти людей своего времени, несомненно, следует обратиться к историям Отрепьева и «тушинского вора».

Само по себе самозванчество - не исключительно российское историческое явление. Однако именно в России с  ее богатой на политические коллизии историей оно обрело особый размах. Корни этого явления остаются до конца не выясненными. Исследователи по большей части пытались решить проблему самозванчества в социальном или политическом ключе — в социальном плане самозванчество трактуется как одна из специфических и устойчивых форм антифеодального движения, тогда как в политическом плане оно предстает как борьба за власть. Однако ни тот, ни другой подход не выявляет специфики самозванчества как культурного явления: самозванчество в широком смысле отнюдь не всегда связано с социальными движениями и совсем не обязательно связано с борьбой за реальную власть.

Говоря о восприятии «псковского  вора» современниками, следует выделить ряд основных вопросов, из которых нами и будет сформирован оставшийся за ним образ. Необходимо сразу заметить, что образ этот не имеет в силу своей специфики каких бы то ни было конкретных очертаний, а так же не имеет присущих, например, Отрепьеву крайностей: «законный наследник» - «вестник Антихриста». По большей части Матюшка так и остался «вором», но это не значит, что он не унаследовал от предшественников присущих всем троим лжедмитриям черт. Итак, среди таковых следует выделить:

Во-первых: «миф» Лжедмитрия III, его отличные в сравнении с легендами предыдущих самозванцев черты, а так же то, как легенда о третьем чудесном спасении царевича приживалась среди современников. Прежде всего, здесь нас интересует очередная трактовка «спасения» Лжедмитрия II от смерти, столкновение мифа с людьми, видевшими «калужского вора» лично и причины окончательного провала легенды.

Во-вторых: принятие (или непринятие) третьего самозванца в уже сформировавшемся в церковных кругах «демоническом» образе Лжедмитрия. Это, в первую очередь, эсхатологическая трактовка появления лженаследника, его «возвращение из мертвых», произошедшее уже дважды.

И в-третьих, это противостояние самозванческой легенды и идеологии официальных властей. Подобное наблюдается в истории Лжедмитрия I, причем, еще до того, как он перешел польско-русскую границу в походе на Москву. В период 1611-1612 гг., на фоне интервенции и сбора Второго Ополчения, противостояние самозванца и власти предстает перед нами не столь остро, но не быть его вовсе не могло.

§1.  Самозванческая легенда и «псковский вор».

Отношение к «царевичам Дмитриям»  эволюционировало на протяжении всего  смутного времени. Доверие при этом, впрочем, неуклонно шло на спад. Момент же выдвижения Лжедмитрия III пришелся на заключительный этап Смуты, период подъема национального самосознания, избравшего лозунгом Россию без иноземцев и с законным царем. В свете этого, легенда о царевиче Дмитрии уже не обладала былой притягательностью, «дала трещину». Добиться хоть сколько-нибудь широкого признания Сидорке удается лишь со второй попытки и только в Ивангороде. При этом нельзя сказать, что легенда и на этот раз сработала в полной мере – признания «вор» добивается в первую очередь среди казачества, а ивангородцы на тот момент находятся под осадой шведов и вынуждены искать любую надежную опору. Как уже замечено, на первом этапе «псковский вор» избирает своей политикой борьбу с иностранными захватчиками, хотя успехов в ней так и не достигает. В такой обстановке самозванческая легенда в восприятии современников, очевидно, отходит на второй план. Со стороны признавших его горожан он выглядит прежде всего как лидер, защитник. Во многом легенда здесь может быть двойственной: само имя Дмитрия со времен Отрепьева могло быть в определенной мере синонимом всего антиправославного и богомерзкого. Однако прямых свидетельств этому источники не дают.

Еще Лжедмитрий I своим правлением пошатнул доверие народа к «царевичу Дмитрию», поэтому весьма скромные успехи «псковского вора» можно объяснить в том числе тем, что таких народных ожиданий, как при Отрепьеве, с ним уже не связывалось.

В конечном счете, от самозванца отвернулось большинство поддерживавших его – в том числе казаки. Легенда о третьем «воскрешении царевича» сначала принесла ему успех среди бывших соратников «калужского вора», но несоответствие прообразу, в конечном счете, положило истории самозванца конец. Поэтому в данном случае не легенда не соответствовала образу (как было с движением Лжедмитрия II), а сам образ «царя» не соответствовал принятой легенде: изолированность в Пскове, отсутствие активной политики, военные неудачи – все это лишило Сидорку поддержки казачества, основной опоры каждого самозванца.

Помимо неблагоприятной социально-политической обстановки и несоответствия «царя» своей легенде, у мифа «псковского вора», несомненно, была одна положительная для самозванца особенность. Если правительство в Москве и ополчение Пожарского продолжали борьбу с самозванчеством, то царя как символа законной власти на этот раз не было. Таким образом, легенда Матюшки была избавлена от основного символа-протагониста в глазах обывателя. И хотя многие идеологи (например И. Тимофеев во «Временщике») признают тех же Отрепьева и Годунова в равной степени нелегитимными правителями³¹, у легенды «псковского вора» действительно не было ярко выраженного контраста. Быть может, именно поэтому его неожиданное появление внесло на первое время такой хаос в земское движение.

§2. Эсхатология Лжедмитриев: «дьяволы» и «дьяволенок».

Определенно, стяжать  той же славы, что и предшественники, Лжедмитрий III уже не мог. Уже с 1606 года церковная традиция приравняла принятие на себя имени царевича Дмитрия к отвержению самого православия.³² Совершенно очевидно, что ко времени движения «псковского вора» легенда на фоне событий Смуты уже изжила себя. Тем не менее, история самозванца Сидорки оставила в среде современников свой отклик. Это касается прежде всего появившихся еще на финальном этапе правления Лжедмитрия I эсхатологических настроений по отношению к самой природе самозванчества. Тему Самозванца и самозванства в той или иной мере затрагивает целый ряд памятников: «Извет» старца Варлаама³³, «Житие царевича Димитрия Угличского»³⁴, «Иное сказание»³⁵, «Сказание» Авраамия Палицына, «Плач о пленении и конечном разорении Московского государства», «Временник» Ивана Тимофеева³⁶, «Повесть…» И.М. Катырева-Ростовского³⁷, «Сказание о Гришке Отрепьеве»³⁸, «Словеса дней и царей и святителей Московских» Ивана Хворостинина³⁹, «Новый летописец», «Хронограф» 1617 года⁴⁰, «Летописная книга» С.И. Шаховского.

Образ самозванца как предтечи Антихриста на земле  встречается далеко не редко в  русской книжной традиции начала XVII века.

«Явился предтеча богоборного Антихриста, сын тьмы, родич погибели, из чина иноческого и дьяконского и вначале светлый ангельский чин отринул и отторгнул себя от участи христианской, как Иуда из пречистого сонма апостольского. И бежал в Польшу и там скрижали сердца своего бесчисленными богомерзкими ересями наполнил и, тьмообразную свою душу еще больше предавая в руки сатаны, вместо святой христианской веры греческого закона лютеранскую треокаянную веру возлюбил. И бесстыдно назвал себя царем Димитрием, вечнопамятного царя Ивана сыном, утверждая, что избежал рук убийц.»⁴¹ - так сообщается об Отрепьеве в «Плаче о пленении и конечном разорении Московского государства». Именно такой отпечаток Лжедмитрий оставил после себя на самом явлении самозванчества, будучи сам расстригой и беглым монахом. В соответствии со  сложившейся традицией, мы можем наблюдать версии о церковном прошлом в биографии каждого из троих самозванцев: расстрига Гришка Отрепьев, поповский сын Матвей Веревкин и дьякон Матюшка «из церкви за Яузой». Образ Отрепьева как предателя православной веры, очевидно, закрепил за самозванцами славу «предтеч Антихриста» в церковной традиции XVII века. «…Отпал от православной веры, окаянный законопреступник, сатанин угодник и предтеча, что и сам образ Божий поругал и алтари Божьих церквей хотел разорить, и монастыри и иноческие жилища разрушить, и сравнять православную христианскую веру с отпадшей верой, и вместо Божьих церквей построить костелы.» - сообщает «Иное сказание».

На примере  Отрепьева прослеживается еще одна недобрая черта самозванца в представлении современников: его приход с запада и прозападные взгляды. «Немцев» в русской книжной традиции того времени исподволь называют «католиками», «лютеранами», «латинцами», «богомерзкими», «бесами» и т. д. Напрямую связанные с польско-литовской интервенцией самозванцы, таким образом, во многом олицетворяли продолжение Смуты, иноземное вмешательство, все чужое и недоброе. Так, не имея возможности добиться признания себя наследником престола от московской митрополии, Лжедмитрий II не нашел никакого иного выхода, кроме как провозгласить собственного митрополита. Уже на этом этапе Москва не желает иметь дел с самозванцем – нетрудно представить, с какими трудностями столкнулся «псковский вор».

Описывающие быт  и характер Отрепьева на престоле книжники особо подчеркивают его развращенность и чревоугодничество. Нередко сравнивают самозванца с Юлианом Отступником: «Глаголаша же о нем мнози, яко по всему уподобитися ему нравом и делы скверному законопреступнику, нечестивому мучителю царю Иулиану…»⁴²; «…царю Иулиану, иже с бесы»; «зломысленный волк жестокий и немилостивый, как Фока Мучитель и Константин Мотылоименный и Юлиан Отступник…»⁴³ Образ Отступника применительно к Самозванцу был весьма актуален: с точки зрения древнерусских авторов, Самозванец совершает тройное отступничество – от своего священного сана (пусть и скромного диаконского), от монашества и от православной веры. Иван Тимофеев во «Временнике» недвусмысленно называет Лжедимитрия сатаной и антихристом во плоти, и при этом добавляет весьма значимые слова: «…себе самаго бесом жертву принес»⁴⁴, т.е., впустил сам в себя дьявольское дыхание.

Таким образом, в Лжедмитрии I проявляются, по словам современников, следующие черты Антихриста.

Во-первых, это  постоянная ложь и коварство: «Нравом  лукав и скверноумен… и исполнен всякого пронырства лукаваго и беснования»⁴⁵. Во-вторых, он кровожаден и злобен: «Ядовит злобою аки смертодыхтелная сокрпия, яже зрением уморяа многия»⁴⁶. Самозванец сравнивается и с «мерзоядным вепрем из дубравы многодревныя, который на Московское государство наскочи»⁴⁷.

В-третьих, распутство самозванца. Иван Тимофеев достаточно осторожно описывает его поступок с Ксенией Годуновой, но из контекста  явствует, что вряд ли она избежала насилия⁴⁸.

Наконец, это  зловерие Лжедмитрия I, более всего сближающее Самозванца с Антихристом церковного предания, проявившееся через незаконный (с православной церковной точки зрения) брак с некрещеной еретичкой Мариной Мнишек.

Трудно предположить лишь по некоторым нареканиям «вор»  и «последний вор из Новогорода», имели ли место подобные взгляды в недолгое правление Лжедмитрия III в Пскове. Однако если верить сведениям П. Петрея, самозванец «поживши несколько времени, стал очень нахален, при всех позорил жен и дочерей, делал много других своевольств и злодейств»⁴⁹. Можно ли не сравнить подобную ситуацию с вышеприведенным описанием непотребств, учиненных Лжедмитрием I, однако по масштабу злодейств «родоначальник» Лжедмитриев и Сидорка явно несопоставимы. Если «псковский вор» для кого-то и был Антихристом во плоти, то скорее всего такие слухи не выходили за территорию псковских земель и со временем там же и зачахли.

Как мы видим, явного религиозного окраса ни в одном описании «псковского вора» нет. После неудачного заигрывания со шведами, Сидорка принял враждебную по отношению к ним позицию, а значит ничего прозападного увидеть в нем было нельзя. То же касается его вероисповедания. Пьянство и разврат, учиненные им в Пскове, скорее всего могли вызвать у населения нехорошие ассоциации – но их результатом стало лишь то, что от него отвернулись разочаровавшиеся в предводителе казаки. Единственный «дьявольский» мотив, который мог бы уподобить Лжедмитрия III предшественникам – это продолженная им самозванческая легенда о спасении, а соответственно и третье «воскрешение Дмитрия Ивановича».

§3. Лжедмитрий III и освободительное движение: политика и авантюра.

В отношениях Лжедмитрия III и земского освободительного движения, как ни странно, заметна прямо противоположная тенденция: воцарение «вора» в Пскове внесло на определенном этапе смуту в ряды ополчения. Можно сказать, что именно «псковский вор» «продлил» Смутное время, расколов земство. Псковские бояре и дворяне северских земель поддержали самозванца из опасения за свою жизнь или семьи – по крайней мере, в тот период, когда население еще ожидало от нового «царя Дмитрия» скорых перемен. Среди предводителей казачьего стана это были ожидавшие от нового предводителя скорой наживы, те, кто, по словам П. В. Седова, «шли служить не за страх, а за совесть»⁵⁰.