Общественно-политические взгляды П.Я. Чаадаева

СОДЕРЖАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ

Абсолютно все философы России (точнее, Руси) задавались одним, но очень емким и глубоким вопросом – какая же роль в мировой цивилизации принадлежит России? Этот вопрос затевал нешуточные споры в элите русской философской мысли, приводил к трагическим исходам рвения молодых и неспокойных людей, ставил в тупик всю общую мировоззренческую основу России в глазах мыслящих людей всех времен существования страны как нации. Одним из таких людей был Петр Яковлевич Чаадаев.

Труды великого философа России Петра Яковлевича Чаадаева раскололи  мыслительную элиту первой половины XIХ века на две стороны баррикад – западников (сторонников) и славянофилов (критиков). Две основные концепции трудов Чаадаева (а в дальнейшем и всей русской философии) – это стремление создать утопическое общество и поиск национальной неповторимости России. Петр Яковлевич называл себя религиозным мыслителем, признавая существование Высшего Разума, который проявляет себя в истории страны через Провидение. Чаадаев не отрицает христианство, но считает, что его основная идея заключается в «водворении царства божьего на Земле», причём Царство Божье — это метафора некого справедливого общества, которое уже осуществляется в западном мире (на это акцентировали основное внимание западники). Что касается национальной идентичности родной страны, то автор лишь обозначает идею яркой самобытности России. «Мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, — писал он, — мы — народ исключительный». Главный смысл России — быть уроком всему остальному человечеству. Однако Чаадаев был чрезмерно далёк от шовинизма славянофилов и веры в исключительность России. Для него цивилизация – единое целое, а все дальнейшие попытки поиска самобытности — предрассудки и предубеждения, свойственные нации.

Диалог славянофильства  и западничества, начавшийся в 30-е  годы XIX столетия, был своего рода осмыслением сложной и противоречивой исторической судьбы российского общества. «Философические письма» П.Я. Чаадаева напрямую способствовали разделению общественного сознания на славянофильство и западничество. Он находится у самых истоков исторического диалога, в ходе которого была заложена актуальная до сих пор постановка российских проблем. Чаадаев является непосредственным и постоянным участником этого диалога. Но, вместе с тем, его идеи, как отмечают многие исследователи, резко выделяются на общем фоне и не вписываются в сложившиеся типы русской мысли. Чаадаев, способствуя началу диалога, участвуя в нем, являет пример «третьего» воззрения на мир, которое, развиваясь в духе времени, то есть в русле славянофильства и западничества, расширяет мировоззренческие рамки.

Находясь в центре духовных и  интеллектуальных запросов своей эпохи, в тесном общении с участниками  двух общественных партий, Чаадаев  поставил вопросы, не потерявшие остроты в настоящее время. Стремительные изменения: политические, экономические, духовные и др., через которые проходит современное общество, представляют собой огромный материал для наблюдения и анализа глубинных трансформаций мировоззрения личности, общественного самосознания, духовной культуры в целом. Историческая эпоха Чаадаева родственна современной напряженностью мировоззренческих поисков, противоречивостью ценностных доминант, состоянием некой «растерянности», отсутствием устойчивого мировоззрения, и даже мировоззрения как такового.

Чаадаев, тревожа общественное самосознание, придал импульс рождению «современной»  формы российской культуры, способной  совместить «европейское» и «русское», объединить западнические и славянофильские смыслы через их глубинную трансформацию, перевести их на более высокий уровень взаимного проникновения.

Актуальность – думаю, вопрос о самобытности России будет  актуален всегда, потому что любая  нация стремится к самоопределению  в цивилизации, а так как этот вопрос раскрыл Чаадаев и какие силы он пробудил в философской мысли своего времени, ставит его работы в заповедное место «бриллиантов» русской философии и политической науки.

Цель работы – изучить общественно-политические взгляды П.Я. Чаадаева

Достижение этой цели потребовало  решения следующих задач:

1 Изучить основные биографические  данные П.Я. Чаадаева;

2 Изучить общественно-политические взгляды П.Я. Чаадаева;

3 Изучить вклад «Философических  писем» П.Я. Чаадаева в русскую общественную жизнь.

ГЛАВА 1 ОСНОВНЫЕ БИОГРАФИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ

П.Я. ЧААДАЕВА

Петр Яковлевич Чаадаев родился в старинной зажиточной дворянской семье Чаадаевых в 1794 году. По материнской линии внук академика Михаила Михайловича Щербатова, автора 7-томного издания «Истории Российской от древнейших времен». Рано остался сиротой — его отец умер на следующий год после его рождения, а мать в 1797. Его и старшего брата Михаила, совсем маленьких, забрала из Нижегородской губернии в Москву тётка — княжна Анна Михайловна Щербатова, у неё они и жили в Москве, в Серебряном переулке, рядом с известной церковью Николы Явленного на Арбате. Опекуном Чаадаевых стал их дядя — князь Дмитрий Михайлович Щербатов, в доме которого Чаадаев получил свое образование.

В 1807 — 1811 годах учился в Московском университете, дружил с А. С. Грибоедовым, будущими декабристами Н.И. Тургеневым, И.Д. Якушкиным.

В мае 1812 года братья Чаадаевы вступили лейб-прапорщиками в Семеновский полк, в котором ранее служил их опекун дядя. В 1813 году Чаадаев перешёл из Семеновского полка, где оставались его брат и друзья, в Ахтырский гусарский полк.

Во время Отечественной  войны 1812 года участвовал в Бородинском  сражении, ходил в штыковую атаку при Кульме, был награждён русским орденом св. Анны и прусским Кульмским крестом.

Его биограф М. Жихарев  писал: «Храбрый обстрелянный офицер, испытанный в трех исполинских походах, безукоризненно благородный, честный и любезный в частных отношениях, он не имел причины не пользоваться глубокими, безусловными уважением и привязанностью товарищей и начальства». Участвовал в сражении под Тарутином, при Малоярославце, Люцене, Бауцене, под Лейпцигом, брал Париж. Всю войну прошёл бок о бок со своим университетским другом Якушкиным.

В 1816 был переведён  корнетом в Гусарский лейб-гвардии  полк, расквартированный в Царском Селе. В доме Н.М. Карамзина в Царском селе Чаадаев познакомился с лицеистом А.С. Пушкиным, и вскоре стал любимым другом и учителем молодого поэта, которого называл «грациозным гением» и «нашим Дантом». Чаадаеву посвящено несколько стихотворений Пушкина.

В 1817 году, в возрасте 23 лет, он был назначен адъютантом командира  гвардейского корпуса генерал-адъютанта  Васильчикова. В октябре 1820 взбунтовался I-й батальон лейб-гвардии Семёновского полка, где Чаадаев служил ранее. В связи с этими событиями к государю, находившемуся в Троппау, был послан Чаадаев, которого Васильчиков, командир гвардейского корпуса, выбрал для подробного доклада царю. Через полтора месяца после этой поездки, в конце декабря, Чаадаев подал в отставку и приказом от 21 февраля 1821 г. был уволен от службы. Как указывают, Чаадаев подал в отставку, не считая нравственно возможным продолжать службу после наказания близких друзей из восставшего полка и вступил в тайное общество декабристов. Эта отставка молодого человека, которому прочили самую успешную карьеру, была неожиданной, потрясла общество и вызвала множество версий и легенд: будто бы он был скомпрометирован перед бывшими однополчанами тем, что доставил на них «донос», или что он опоздал со своим пакетом, потому что слишком занимался своим гардеробом, либо что император высказал ему нечто, принятое с отторжением.

Вместе с тем, существует иная точка зрения, основанная на письме Чаадаева своей тёте, которая появилась в книге М.О. Гершензона «П.Я. Чаадаев». Там Гершензон приводит письмо целиком, в частности, там говорится: «Я счел более забавным пренебречь этою милостию, нежели добиваться её. Мне было приятно выказать пренебрежение людям, пренебрегающим всеми… Мне еще приятнее в этом случае видеть злобу высокомерного глупца». К тому же, Гершензон пишет о том, что после отставки Чаадаева все его друзья-офицеры не отвернулись от него ни на минуту (что несомненно имело бы место хоть в какой-то мере, если бы он в самом деле предал интересы гвардии и полка). Также известно, что это письмо было перехвачено, и в таком случае получает объяснение необычайно длинный разговор Александра I с Чаадаевым (длившийся чуть больше часа).

6 июля 1823 года, в частности,  в связи с ухудшением здоровья, уехал путешествовать по Англии, Франции, Швейцарии, Италии, Германии. Перед отъездом, в мае 1822 года, Чаадаев разделил имущество со своим братом, не намереваясь возвращаться в Россию.

  В Германии Чаадаев познакомился с философом Ф. Шеллингом, с представителями различных религиозных течений, в числе которых были приверженцы католического социализма. В это время он переживал духовный кризис, который пытался разрешить, усваивая идеи западных теологов, философов, ученых и писателей, а также знакомясь с социальным и культурным укладом Англии, Франции, Германии, Швейцарии, Италии.

В 1826 Чаадаев вернулся в Россию и, поселившись в Москве, несколько лет жил отшельником, осмысляя увиденное и пережитое  за годы странствий. Начал вести  активную общественную жизнь, появляясь  в светских салонах и высказываясь по актуальным вопросам истории и современности. Отмечаемые современниками просвещенный ум, художественное чувство и благородное сердце Чаадаева снискали ему непререкаемый авторитет. П. Вяземский называл его «преподавателем с подвижной кафедры».

Одним из способов распространения своих идей Чаадаев сделал частные письма: некоторые из них ходили по рукам, читались и обсуждались как публицистические произведения. В 1836 он опубликовал в журнале «Телескоп» свое первое «Философическое письмо», работу над которым (оригинал был написан по-французски в виде ответа Е. Пановой) начал еще в 1828. Это была единственная прижизненная публикация Чаадаева. Всего им было написано восемь «Философических писем» (последнее в 1831).

Чаадаев изложил в  них свои историософские взгляды. Особенностью исторической судьбы России он считал «тусклое и мрачное существование, лишенное силы и энергии, которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства. Ни пленительных воспоминаний, ни грациозных образов в памяти народа, ни мощных поучений в его предании... Мы живем одним настоящим, в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мертвого застоя».

Умер Чаадаев в Москве 14 (26) апреля 1856 года.

ГЛАВА 2 ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ

П.Я. ЧААДАЕВА

2.1 Оценка российской  истории П.Я. Чаадаева

Чаадаев считал, что «обиходная»  история не дает ответов. «Обиходной»  историей он называл эмпирически-описательный подход без нравственной ориентации и надлежащего смыслового исхода для человеческой деятельности. Он считал, что такая история всего лишь перечисляет беспрестанно накапливающиеся события и факты, видя в них лишь «беспричинное и бессмысленное движение», бесконечные повторения в «жалкой комедии мира».

Подлинно философски осмысленная история должна «признать в ходе вещей план, намерение и разум», постигнуть человека как нравственное существо, изначально связанное многими нитями с «абсолютным разумом», «верховной идеей», «богом», «а отнюдь не существо обособленное и личное, ограниченное в данном моменте, то есть насекомое-поденка, в один и тот же день появляющееся на свет и умирающее, связанное с совокупностью всего одним только законом рождения и тления. Да, надо обнаружить то, чем действительно жив человеческий род: надо показать всем таинственную действительность, которая в глубине духовной природы и которая пока еще усматривается при некотором особом озарении».

Своей задачей Чаадаев  называл «изъяснение моральной  личности отдельных народов и всего человечества», но по сути он занимался не исследованием судеб различных наций, а толкованием человеческой истории как единого связного текста. Г.В. Флоровский пишет, что главный и единственный принцип Чаадаева — есть «постулат христианской философии истории. История есть для него созидание в мире Царствия Божия. Только через строительство этого Царствия и можно войти или включиться в историю». Смысл истории, таким образом, определяется Провидением, а руководящая и постоянно обнаруживающая себя идея истории — идея религиозного единения человечества, привнесенная в мир христианской религией и ею хранимая. Древние цивилизации оказались обреченными именно потому, что воплощали идею «языческой разъединенности», то есть имели лишь материальный, земной интерес, а истинная духовность и мощный нравственный потенциал составляет прерогативу «таинственно единого» христианства, и поскольку только духовный интерес «беспределен по самой своей природе», одни лишь христианские народы «постоянно идут вперед».

По отношению к России Чаадаев  был настроен крайне критически. «...мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого». «Одинокие в мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих...». «Если бы мы не раскинулись от Берингова пролива до Одера, нас и не заметили бы... И в общем мы жили и продолжаем жить лишь для того, чтобы послужить каким-то важным уроком для отдаленных поколений...».

Крепостничество вызывало у Чаадаева особое негодование. Его отношение  к монархии выражено в прокламации, которая была написана в 1848 году, во время революции в Европе. Эта прокламация была спрятана в одной из книг в его библиотеке. В прокламации, написанной мнимокрестьянским языком, Чаадаев выражает радость по тому случаю, что народы поднялись против монархов. Прокламация заканчивается словами: «Мы не хотим царя другого, окромя царя небесного». Отрицательное отношение Чаадаева к России, выраженное так сильно в его первом «Философическом письме», несколько сгладилось под влиянием князя Одоевского и других друзей. В 1837 году. Чаадаев написал «Апологию сумасшедшего», которая после его смерти была опубликована в Париже. Чаадаев пришел к выводу, что бесплодность исторического прошлого России является в известном смысле благом. Русский народ, не будучи скованным окаменелыми формами жизни, обладает свободой духа для выполнения великих задач грядущего. Православная церковь сохранила сущность христианства во всей его первоначальной чистоте [8,с.220-221].

Поэтому православие может оживить  тело католической церкви, которое слишком сильно механизировано. Призвание России состоит в осуществлении окончательного религиозного синтеза. Россия станет центром интеллектуальной жизни Европы в том случае, если она усвоит все, что есть ценного в Европе, и начнет осуществлять свою Богом предначертанную миссию. Не следует полагать, что Чаадаев пришел к этому убеждению сразу же в 1836 году, после постигшей его катастрофы. Французская революция 1830 года сделала его менее склонным к идеализации Запада по сравнению с тем временем, когда он писал свое «Первое письмо». В сентябре 1831 года Чаадаев писал Пушкину: «Но человечество ставит перед собой задачу осуществления. Быть может, на первых порах это будет нечто подобное той политической линии, которую в настоящее время проповедует С.-Симон в Париже, или тому католицизму нового рода, который несколько смелых священников пытаются поставить на место прежнего, освященного временем». В 1835 году в письме к А.И. Тургеневу, за год до выхода в свет «Первого письма», он писал: «...нам нет дела до крутани Запада, ибо сами-то мы не Запад; что Россия, если только она уразумеет свое призвание, должна принять на себя инициативу проведения всех великодушных мыслей, ибо она не имеет привязанностей, страстей, идей и интересов Европы.

И почему бы я не имел права сказать и того, что Россия слишком величественна, чтобы проводить национальную политику, что ее дело в мире есть политика рода человеческого, ...что император Александр прекрасно понял это и что это составляет лучшую славу его, что провидение создало нас слишком сильными, чтобы быть эгоистами, что оно поставило нас вне интересов национальностей и поручило нам интересы человечества, что все наши мысли в жизни, науке, искусстве должны отправляться от этого и к этому приходить, что в этом наше будущее, в этом наш прогресс... Таков будет логический результат нашего долгого одиночества: все великое приходило из пустыни». Эти идеи, близкие к мировоззрению славянофилов, Чаадаев выразил еще до того, как последние развили свое учение[9,с.108-109].

2.2 Политические взгляды П.Я. Чаадаева

Главную причину отсталости и застойного существования России взгляды П.Я. Чаадаева видел в  отсутствии связи между этапами  ее истории, а также в отсутствии прогрессивных социальных и культурных традиций. Все это превращало Россию в общество без дисциплины форм, в частности дисциплины логики, права, социальных условностей. В сравнении с римско-католической семьей народов Россия как бы отпала от человеческого рода. В ней мало что знают об идеях «долга, справедливости, права, порядка». Христианство пришло сюда из Византии, которая только что была отторгнута от всемирного братства европейских народов. Россия оказалась непричастной к этому чудотворному источнику и сделалась жертвой монгольского завоевания. После освобождения та же изолированность мешала воспользоваться идеями, возникшими за это время у западных соседей, и вместо этого мы попали под еще более жестокое рабство крепостной зависимости. В то время как весь мир перестраивался заново, мы по-прежнему прозябали, забившись в свои лачуги, сложенные из бревен и соломы. «Словом, новые судьбы человеческого рода совершались помимо нас».

После критики славянофилами его  нелестного отзыва о рабстве на Московской Руси, после обвинений консерваторов в презрительном антипатриотизме Чаадаев признает факт «преувеличения», но с большим достоинством («Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами») отвергает нападки на избранный способ высказывания патриотических чувств.

В «Апологии сумасшедшего» (1837) в  этой связи было сказано: «С жизнью народов бывает почти то же, что с жизнью отдельных людей. Всякий человек живет, но только человек гениальный или поставленный в какие-нибудь особенные условия имеет настоящую историю... Настоящая история народа начнется лишь с того дня, когда он проникнется идеей, которая ему доверена и которую он призван осуществить, и когда начнет выполнять ее с тем настойчивым, хотя и скрытым, инстинктом, который ведет народы к их предназначению. Вот момент, который я всеми силами моего сердца призываю для моей родины».

Со времени Петра Великого мы думали, отмечает Чаадаев, что и мы идем вместе с народами Запада. Но вот  появляется новая школа – школа  новоиспеченного патриотизма – и говорит, что больше не нужно Запада и что надо разрушить создание Петра Великого, забыв о том, что сделал для нас Запад и чему нас обучила Европа. Чему нам завидовать на Западе – его религиозным войнам, его папству, рыцарству, инквизиции? Предоставленные самим себе – нашему светлому уму, плодотворному началу, скрытому в недрах нашей мощной природы, особенно нашей святой вере – мы очень скоро «опередили бы все эти народы, преданные заблуждению и лжи».

Социально-политическую программу  славянофильской школы, о которой  здесь идет речь, Чаадаев относил  к разряду ретроспективных утопий. Ее суть он передавал такими словами:

« Итак, удалимся на Восток, которого мы всюду касаемся, откуда мы не так  давно получили наши верования, законы, добродетели, словом, все, что сделало  нас самым могущественным народом  на земле. Старый Восток сходит со сцены: не мы ли его естественные наследники?»

Расходясь со славянофилами в оценке «выгод нашего изолированного положения», Чаадаев сближался с теми из них, кто воспринимал застойность как «спасительную неподвижность» в эпоху потрясений. В своих представлениях о путях спасения он был не менее утопичен, чем его оппоненты. Его программа конструировалась с учетом такого же небольшого числа основополагающих факторов (религия, просвещение и облагораживание нравов), как и у славянофилов (община, религия, самодержавие).

О европейских революциях 40-х гг. он отзывался как о впадении человечества в варварство и анархию и наступлении эпохи господства «посредственности». В этих условиях он стал видеть призвание России в том, чтобы «дать в свое время разрешение всем вопросам, возбуждающим споры в Европе». О перспективах социализма он заметил не без проницательности, что «социализм победит не потому, что он прав, а потому, что не правы его противники». При всех симпатиях к римско-католическому миру народов, в котором он находил гармоничное соединение религии с политикой, а также с наукой и духом общественных преобразований, он воздавал должное и плодам православия на Руси: «Здесь плоды составили не наука и благоустроенный быт, а «духовное и душевное устройство человека – бескорыстие сердца и скромность ума, терпение и надежда, совестливость и самоотречение. Ему мы обязаны всеми лучшими народными свойствами, своим величием, всем тем, что отличает нас от прочих народов и творит судьбы наши» (из письма П. Вяземскому, 1847 год).

Мы призваны, отмечал  Чаадаев, быть настоящим совестным  судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великим трибуналом человеческого духа и человеческого общества. В число собственных заслуг перед Россией он включал неизменную «любовь Отечества в его интересах, а не в своих собственных», а также свое стремление вместо «представительства идей» обзавестись своими собственными идеями. Его обобщения русской и всеобщей истории благотворно повлияли на аналогичную работу в среде западников и славянофилов, а также на позицию маркиза де Кюстина, автора книги «Россия в 1839 г.». Его размышления о роли и судьбах церковной жизни на православном Востоке и католическом Западе были подхвачены и продолжены Вл. Соловьевым. Некоторые его взгляды и оценки были усвоены в народничестве через посредство Герцена, особенно мысль о своеобразных свойствах русского народа, делающих его предрасположенньм к ускоренному усвоению положительного опыта, накопленного Западом в области культурной и политической[3,с.66-67].

ГЛАВА 3 «ФИЛОСОФСКИЕ ПИСЬМА»:  ПОЛЕМИКА МЕЖДУ СЛАВЯНОФИЛАМИ И ЗАПАДНИКАМИ

Своеобразным откликом на николаевскую реакцию со стороны  старшего поколения дворянской интеллигенции, со стороны одного из людей, близко стоявших к декабристскому движению, явилось напечатанное в «Телескопе» в 1836 году «Философическое письмо» П.Я. Чаадаева. В своей критической части оно прозвучало резким диссонансом по отношению к успокоительному и льстивому тону тогдашней реакционной печати, на все лады восхвалявшей мнимое благоденствие самодержавно-крепостнической России. Яркую и точную характеристику впечатления, произведенного «Философическим письмом», дал А.И. Герцен: «Оно «прогремело подобно выстрелу из пистолета глубокой ночью»». Определяя значение этого выступления, Герцен пишет: «То был вызов, признак пробуждения, письмо разбило лед после 14 декабря. Наконец пришел человек, с душой, переполненной скорбью, он наплел страшные слова, чтобы с похоронным красноречием, с гнетущим спокойствием сказать все, что за десять лет накопилось горького в сердце образованного русского». Но от писателя-революционера не укрылась и другая сторона чаадаевского «письма»: Герцен назвал его голосом из гроба, голосом из страны смерти и уничтожения.

«Философические письма»  непосредственно не посвящены философии  истории. Сам Чаадаев называл их письмами о «религиозном чувстве» или «мыслями о религии», а самого себя — «христианским философом». Тем не менее, проблема русской и европейской истории, отношение к философии истории занимают у Чаадаева важное место. Он постоянно возвращается к историографическим вопросам и дает им историософское толкование.

Принимаясь за изложение  своих взглядов, Чаадаев исходил  из идеи, что формы повседневной жизни или «бытовые образцы», «инстинкты»  создают народ, придают ему неповторимые черты, делают его личностью. Именно из анализа повседневной жизни у Чаадаева и вырастает столь яркое и прежде всего сохраняющееся в памяти противопоставление Запада России, русской истории европейской.

Народы Западной Европы, утверждает Чаадаев, как раз и  представляют собой такие личности, несмотря на все свое своеобразие, они имеют «общее лицо, семейное сходство». Чаадаев даже говорит о «физиологии европейца». Все это — результат общих форм повседневной жизни, отражающей и повторяющей постоянно из века в век одни и те же представления. Для европейцев это представления о долге, справедливости, праве, порядке. Но эти представления не возникают на пустом месте. Они черпаются из истории и создаются в истории, точнее в тех первоначальных событиях, из которых складывается общество. История Запада говорит о постоянном прогрессе европейских народов. И этот прогресс в первую очередь ощутим в повседневной жизни. Чаадаев даже склонен обожествлять Запад, считая, что в нем уже в какой-то мере реализовалось Царство Божие. Западная цивилизация рождает у Чаадаева утопические настроения и дает ему основание мечтать о создании в будущем «нового общества» на принципах прогресса, то есть на тех принципах, которые уже реализуются в европейской жизни и реализовались в истории Запада [2,с.19-20].

Характеристика России дается Чаадаевым через противопоставление Западу. Он намеренно приводит гипертрофированные оценки русской истории и жизни. Русский народ, согласно его взглядам, оказался вне истории, по крайней мере, у России нет достойной истории, у истоков создания общества и государства нет ярких, героических событий. Начало русской истории тускло и безлико, его последующий ход столь же не примечателен. Оказавшемуся на обочине исторического процесса русскому народу «не было никакого дела до великой всемирной работы», поэтому мы лишь «пробел в интеллектуальном порядке». Не принадлежа ни Востоку, ни Западу, русские оказались «межеумками», «чужими для самих себя», «незаконнорожденными детьми» истории. Ничем, не отличившись в истории, России остается лишь преподать «урок» всему остальному миру. В чем этот урок, Чаадаев умалчивает. Причина такого печального исторического итога «нашей своеобразной цивилизации» кроется, на взгляд Чаадаева, в неправильном устройстве повседневного быта. Выход из плачевного положения, в котором оказалась Россия — ориентация на Запад. Судьба России теперь зависит от судьбы Запада.

Всякий народ, рассуждал  Чаадаев, личность, индивидуальность, воспитываемая историей. Народ обладает историей также как отдельный человек — биографией. Основная воспитательная роль в этом процессе отводится русским мыслителем христианству. Более того, он прямо отождествляет исторические народы с христианскими. Христианство воздействует на индивида и на народы, прежде всего в повседневности, через «мелочи жизни», придавая быту порядок и методичность.

Для христианской религии, о которой говорит Чаадаев, характерны два момента: единобожие или «высшее  начало единства» и традиция или  «непосредственная передача истины в непрерывном преемстве ее служителей». Исторически христианство сложилось как церковь, то есть как определенная социальная система, воспринимаемая верующими в качестве царства истины среди людей. В то же время церковь представляет собой нравственную силу, в ней воплощен принцип единства. Церковь устанавливает духовную дисциплину, задает «режим для души и для тела». Именно в обыденной жизни формируются те «навыки сознания», на основе которых «созревают зачатки добра». Христианство посредством церковной организации действует на двух уровнях: индивидуальном и историческом. Христианская философия реализуется как в нравственных постулатах, так и в истории церкви. Воздействуя на индивидуальное сознание, христианство воспитывает личность в повседневности. Воздействуя на общее сознание, оно воспитывает народ в истории. Но в каждом из этих случаев (и в отношении индивидуального, и в отношении общего сознания) осуществляется влияние невидимой силы. Мы можем наблюдать ее проявление в истории и в конкретном человеке, но не способны непосредственно ощущать ее.

Единственное, что мы можем признать, так это внешний  характер действия такой силы. Она не доступна познанию, она принадлежит другому, неведомому нам миру.

Ограниченность познания, провозглашаемая Чаадаевым, неслучайна; она следствие общего принципа, властвующего, по его мнению, в нашем мире — принципа подчинения. То, что доступно познанию, идет от опыта, дающего достоверность понятий, и от разума, который, на первый взгляд, спонтанен, независим, свободен, самостоятелен. Однако на самом деле это не так. Познавая, разум не должен вменять ни предмету познания, ни самому себе принцип и закон бытия. Напротив, он должен подчиниться этому принципу, должен принять этот закон. Возможность познания кроется в «покорности ума». Сила разума состоит в его подчинении. Реальность — вне нас, истина трансцендентна; мы должны перед ней преклониться. Истина доступна не сильному, а слабому, подчиняющемуся ей. Таков же и закон нравственной жизни.

В мире действуют две  силы. Одна из них несовершенна, это  сила внутри нас, проявляющаяся как самозаконность разума и приводящая к ошибкам и заблуждениям.

Другая сила — вне  нас, она совершенна и никогда  не ошибается. Итак, наша задача и в жизни, и в познании, и в истории состоит в том, чтобы подчиниться высшей внешней силе. Высшая сила осознается, а не ощущается. Результат такого осознанного подчинения — единство и всеобщность. Ими обладают наука и религия. Это объективное единство. Мы можем наблюдать его в двух плоскостях: как единство индивидуального сознания и как единство истории. Оба они создаются этой высшей силой.