Видение Москвы глазами Гиляровского

     По  Гиляровскому (Москва и Москвичи)  

1. Его общее представление о Москве

     …Камнем тогда еще не мостили, а клали  поперечные бревна, которые после  сильных ливней всплывали, становились  торчком и надолго задерживали  движение.

     …Богатые  вельможи, важные дворяне ездили в  огромных высоких каретах с откидными  лесенками у дверец. Сзади на запятках стояли, держась за ремни, два огромных гайдука, два ливрейных лакея, а  на подножках, по одному у каждой дверцы, по казачку. На их обязанности было бегать в подъезды с докладом о  приезде, а в грязную погоду помогать гайдукам выносить барина и барыню из кареты на подъезд дома. Карета запрягалась  четверней цугом, а у особенно важных особ – шестерней. На левой, передней, лошади сидел форейтор, а  впереди скакал верховой, обследовавший  дорогу: можно ли проехать? Вдоль  всей Садовой, рядом с решетками  палисадников, вместо тротуаров шли  деревянные мостки, а под ними –  канавы для стока воды. Особенно непроездна была Самотечная и Сухаревские  Садовые с их крутым уклоном к  Неглинке. 
 

2. какие были районы в Москве краткое из их описание и место нахождение и  быт помещиков и крестьян в  каждом районе кратко

Хитровка

     Мрачное зрелище представляла собой Хитровка в прошлом столетии. В лабиринте  коридоров и переходов, на кривых полуразрушенных лестницах, ведущих  в ночлежки всех этажей, не было никакого освещения. Свой дорогу найдет, а чужому незачем сюда соваться! И действительно, никакая власть не смела сунуться в эти мрачные бездны.

     Всем  Хитровым рынком заправляли двое городовых  – Рудников и Лохматкин. Только их пудовых кулаков действительно  боялась «шпана», а «деловые ребята»  были с обоими представителями власти в дружбе и, вернувшись с каторги  или бежав из тюрьмы, первым делом  шли к ним на поклон. Тот и  другой знали в лицо всех преступников, приглядевшись к ним за четверть века своей несменяемой службы. Да и никак не скроешься от них: асе  равно свои донесут, что в такую-то квартиру вернулся такой-то.

     Двух– и трехэтажные дома вокруг площади  все полны такими ночлежками, в  которых ночевало и ютилось до десяти тысяч человек. Эти дома приносили  огромный барыш домовладельцам. Каждый ночлежник платил пятак за ночь, а «номера» ходили по двугривенному. Под нижними нарами, поднятыми  на аршин от пола, были логовища на двоих; они разделялись повешенной рогожей. Пространство в аршин высоты и  полтора аршина ширины между двумя  рогожами и есть «нумер», где люди ночевали без всякой подстилки, кроме  собственных отрепьев…

     На  площадь приходили прямо с  вокзалов артели приезжих рабочих и  становились под огромным навесом, для них нарочно выстроенным. Сюда по утрам являлись подрядчики и уводили нанятые артели на работу. После полудня навес поступал в распоряжение хитрованцев и барышников: последние скупали все, что попало. Бедняки, продававшие с себя платье и обувь, тут же снимали их и переодевались вместо сапог в лапти или опорки, а из костюмов – в «сменку до седьмого колена», сквозь которую тело видно

     Дети  в Хитровке были в цене: их сдавали  с грудного возраста в аренду, чуть не с аукциона, нищим. И грязная  баба, нередко со следами ужасной  болезни, брала несчастного ребенка, совала ему в рот соску из грязной  тряпки с нажеванным хлебом и тащила его на холодную улицу. Ребенок, целый  день мокрый и грязный, лежал у  нее на руках, отравляясь соской, и  стонал от холода, голода и постоянных болей в желудке, вызывая участие  у прохожих к «бедной матери несчастного  сироты». Бывали случаи, что дитя утром  умирало на руках нищей, и она, не желая потерять день, ходила с  ним до ночи за подаянием. Двухлетних водили за ручку, а трехлеток уже  сам приучался «стрелять».

     На  последней неделе великого поста  грудной ребенок «покрикастее»  ходил по четвертаку в день, а  трехлеток – по гривеннику. Пятилетки  бегали сами и приносили тятькам, мамкам, дяденькам и тетенькам  «на пропой души» гривенник, а  то и пятиалтынный. Чем больше становились  дети, тем больше с них требовали  родители и тем меньше им подавали прохожие.

     Нищенствуя, детям приходилось снимать зимой  обувь и отдавать ее караульщику  за углом, а самим босиком метаться по снегу около выходов из трактиров  и ресторанов. Приходилось добывать деньги всеми способами, чтобы дома, вернувшись без двугривенного, не быть избитым. Мальчишки, кроме того, стояли «на стреме», когда взрослые воровали, и в то же время сами подучивались у взрослых «работе».

     Бывало, что босяки, рожденные на Хитровке, на ней и доживали до седых волос, исчезая временно на отсидку в  тюрьму или дальнюю ссылку. Это  мальчики.

     Положение девочек было еще ужаснее.

     Им  оставалось одно: продавать себя пьяным развратникам. Десятилетние пьяные проститутки  были не редкость.

     Они ютились больше в «вагончике». Это  был крошечный одноэтажный флигелек в глубине владения Румянцева. 

     Самый благонамеренный элемент Хитровки – это нищие. Многие из них здесь  родились и выросли; и если по убожеству  своему и никчемности они не сделались  ворами и разбойниками, а так и  остались нищими, то теперь уж ни на что  не променяют своего ремесла.

     Сухаревка

     Сухаревка – дочь войны. Смоленский рынок –  сын чумы

     Он  старше Сухаревки на 35 лет. Он родился  в 1777 году. После московской чумы последовал приказ властей продавать подержанные  вещи исключительно на Смоленском рынке  и то только по воскресеньям во избежание  разнесения заразы.

     После войны 1812 года, как только стали возвращаться в Москву москвичи и начали разыскивать  свое разграбленное имущество, генерал-губернатор Растопчин издал приказ, в котором объявил, что «все вещи, откуда бы они взяты ни были, являются неотъемлемой собственностью того, кто в данный момент ими владеет, и что всякий владелец может их продавать, но только один раз в неделю, в воскресенье, в одном только месте, а именно на площади против Сухаревской башни». И в первое же воскресенье горы награбленного имущества запрудили огромную площадь, и хлынула Москва на невиданный рынок.

     Это было торжественное открытие вековой  Сухаревки.

     Сухарева  башня названа Петром I в честь  Сухарева, стрелецкого полковника, который единственный со своим полком остался верен Петру во время  стрелецкого бунта.

     Высоко  стояла вековая Сухарева башня с  ее огромными часами. Издалека было видно. В верхних ее этажах помещались огромные цистерны водопровода, снабжавшего  водой Москву.

     Много легенд ходило о Сухаревой башне: и «колдун Брюс» делал там  золото из свинца, и черная книга, написанная дьяволом, хранилась в ее тайниках. Сотни разных легенд – одна нелепее  другой.

     По  воскресеньям около башни кипел  торг, на который, как на праздник, шла  вся Москва, и подмосковный крестьянин, и заезжий провинциал.

     Против  роскошного дворца Шереметевской больницы вырастали сотни палаток, раскинутых за ночь на один только день. От рассвета до потемок колыхалось на площади  море голов, оставляя узкие дорожки  для проезда по обеим сторонам широченной в этом месте Садовой  улицы. Толклось множество народа, и  у всякого была своя цель.

     Сюда  в старину москвичи ходили разыскивать  украденные у них вещи, и не безуспешно, потому что исстари Сухаревка  была местом сбыта краденого. Вор-одиночка тащил сюда под полой «стыренные» вещи, скупщики возили их возами. Вещи продавались на Сухаревке дешево, «по случаю». Сухаревка жила «случаем», нередко несчастным. Сухаревский торговец покупал там, где несчастье в доме, когда все нипочем; или он «укупит» у не знающего цену нуждающегося человека, или из-под полы «товарца» приобретет, а этот «товарец» иногда дымом поджога пахнет, иногда и кровью облит, а уж слезами горькими – всегда. За бесценок купит и дешево продает…

     Лозунг  Сухаревки: «На грош пятаков!»

     Сюда  одних гнала нужда, других – азарт  наживы, а третьих – спорт, опять-таки с девизом «на грош пятаков». Один нес последнее барахло из крайней нужды и отдавал за бесценок: окружат барышники, чуть не силой вырвут. И тут же на глазах перепродадут втридорога. Вор за бесценок – только бы продать поскорее – бросит тем же барышникам свою добычу. Покупатель необходимого являлся сюда с последним рублем, зная, что здесь можно дешево купить, и в большинстве случаев его надували. Недаром говорили о платье, мебели и прочем:

     «Сухаревской  работы!» 

     . Это была книжная биржа, завершавшаяся  на Сухаревке, где каждый постоянный  покупатель знал каждого букиниста  и каждый букинист знал каждого  покупателя: что ему надо и  как он платит. 

     Старая  Сухаревка занимала огромное пространство в пять тысяч квадратных метров. А кругом, кроме Шереметевской  больницы, во всех домах были трактиры, пивные, магазины, всякие оптовые торговли и лавки – сапожные и с готовым  платьем, куда покупателя затаскивали  чуть ли не силой. В ближайших переулках  – склады мебели, которую по воскресеньям выносили на площадь.

     Главной же, народной Сухаревкой была толкучка и развал.

     Под Китайской стеной

     Постройка Китайской стены, отделяющей Китай-город от Белого города, относится к половине XVI века. Мать Иоанна Грозного, Елена Глинская, назвала эту часть города Китай-городом в воспоминание своей родины – Китай-городка на Подолии.

     В начале прошлого столетия, в 1806 году, о  китайгородской стене писал П.С. Валуев: «Стены Китая от злоупотребления  обращены в постыдное положение. В башнях заведены лавки немаловажных чиновников; к стенам пристроены в  иных местах неблаговидные лавочки, в других погреба, сараи, конюшни… Весьма много тому способствуют и фортификационные укрепления земляные, бастион и ров, которых в древности никогда  не было. Ими заложены все из города стоки. Нечистоты заражают воздух. Такое  злоупотребление началось по перенесении  столицы в Петербург… Кругом всей стены Китай-города построены каменные и деревянные лавки».

     на  Старой площади, между Ильинскими и  Никольскими воротами, открылся Толкучий рынок, который в половине восьмидесятых  годов был еще в полном блеске своего безобразия. Его великолепно  изобразил В.Е. Маковский на картине, которая находится в Третьяковской  галерее.

     Это были лавочки, пристроенные к стене  вплоть до Варварских ворот, а с наружной – Лубянская площадь с ее трактирами-притонами и знаменитой «Шиповской крепостью».

     Обитатели «Шиповской крепости» делились на две  категории: в одной – беглые крепостные, мелкие воры, нищие, сбежавшие от родителей  и хозяев дети, ученики и скрывшиеся из малолетнего отделения тюремного  замка, затем московские мещане и  беспаспортные крестьяне из ближних  деревень. Все это развеселый пьяный народ, ищущий здесь убежища от полиции.

     Категория вторая – люди мрачные, молчаливые. Они ни с кем не сближаются и  среди самого широкого разгула, самого сильного опьянения никогда не скажут своего имени, ни одним словом не намекнут ни на что былое. Да никто из окружающих и не смеет к ним подступиться с подобным вопросом. Это опытные  разбойники, дезертиры и беглые с  каторги. Они узнают друг друга с  первого взгляда и молча сближаются, как люди, которых связывает какое-то тайное звено. Люди из первой категории понимают, кто они, но, молча, под неодолимым страхом, ни словом, ни взглядом не нарушают их тайны.

     Первая  категория исчезает днем для своих  мелких делишек, а ночью пьянствует и спит.

     Вторая  категория днем спит, а ночью «работает» по Москве или ее окрестностям, по барским  и купеческим усадьбам, по амбарам  богатых мужиков, по проезжим дорогам. Их работа пахнет кровью. В старину  их называли «Иванами» а впоследствии – «деловыми ребятами».

     Большой Дмитровке

     на  Большой Дмитровке булыжная мостовая пересечена наискось прекрасным тротуаром  из гранитных плит, по которому никогда  и никто не переходит, да и переходить незачем: переулков близко нет.

     Этот  гранитный тротуар начинается у  подъезда небольшого особняка с зеркальными  окнами. И как раз по обе стороны  гранитной диагонали Большая  Дмитровка была всегда самой шумной улицей около полуночи.

     К сверкавшему яблочковыми фонарями подъезду Купеческого клуба подкатывали  собственные запряжки, и выходившие из клуба гости на лихачах уносились  в загородные рестораны «взять воздуха» после пира.

     Купеческий  клуб помещался в обширном доме, принадлежавшем в екатерининские времена  фельдмаршалу и московскому главнокомандующему графу Салтыкову и после наполеоновского  нашествия перешедшем в семью  дворян Мятлевых. У них-то и нанял его московский Купеческий клуб в сороковых годах.

     Тогда еще Большая Дмитровка была сплошь дворянской: Долгорукие, Долгоруковы, Голицыны, Урусовы, Горчаковы, Салтыковы, Шаховские, Щербатовы, Мятлевы… Только позднее дворцы стали переходить в руки купечества, и на грани  настоящего и прошлого веков исчезли  с фронтонов дворянские гербы, появились  на стенах вывески новых домовладельцев: Солодовниковы, Голофтеевы, Цыплаковы, Шелапутины, Хлудовы, Оби-дины, Ляпины…

     В старину Дмитровка носила еще  название Клубной улицы – на ней  помещались три клуба: Английский клуб в доме Муравьева, там же Дворянский, потом переехавший в дом Благородного собрания; затем в дом Муравьева  переехал Приказчичий клуб, а в  дом Мятлева – Купеческий. Барские  палаты были заняты купечеством, и барский  тон сменился купеческим, как и  изысканный французский стол перешел  на старинные русские кушанья.

     И вот по вторникам ездило это купечество обжираться в клуб.

     Охотный ряд – Чрево  Москвы.

     В прежние годы Охотный ряд был  застроен с одной стороны старинными домами, а с другой – длинным  одноэтажным зданием под одной  крышей, несмотря на то, что оно принадлежало десяткам владельцев. Из всех этих зданий только два дома были жилыми: дом, где  гостиница «Континенталь», да стоящий  рядом с ним трактир Егорова, знаменитый своими блинами. Остальное  все лавки, вплоть до Тверской.

     Охотный ряд получил свое название еще  в те времена, когда здесь разрешено  было торговать дичью, приносимой подмосковными  охотниками.

     Ходили  охотники, обвешанные утками, тетерками, зайцами. У баб из корзин торчали  головы кур и цыплят, в мешках визжали поросята, которых продавцы, вынимая из мешка, чтобы показать покупателю, непременно поднимали над  головой, держа за связанные задние ноги.

     И торчит, бывало, из рогожного кулька рядом с собольей шубой миллионерши  окорок, а поперек медвежьей полости  лежит пудовый мороженый осетр  во всей своей красоте.

     Из  подвалов пахло тухлятиной, а товар  лежал на полках первосортный.

     Беднота покупала в палатках и с лотков у разносчиков последние сорта  мяса: ребра, подбедерок, покромку, требуху  и дешевую баранину-ордынку. Товар лучших лавок им не по карману, он для тех, о которых еще Гоголь сказал: «Для тех, которые почище».

     Но  и тех и других продавцы в лавках и продавцы на улицах одинаково обвешивают и обсчитывают, не отличая бедного  от богатого, – это был старый обычай охотнорядских торговцев, неопровержимо уверенных – «не обманешь – не продашь».

     Нечистоты « заднего двора» охотного ряда

       «Площадь этого двора покрыта толстым слоем находящейся между камнями запекшейся крови и обрывков внутренностей, подле стен лежит дымящийся навоз, кишки и другие гниющие отбросы. Двор окружен погребами и запертыми сараями, помещающимися в полуразвалившихся постройках» - из протокола сан инспекции.

     После революции лавки Охотного ряда были снесены начисто, и вместо них  поднялось одиннадцатиэтажное здание гостиницы «Москва»

     В этом районе Москвы были палаты  Василия Голицына, фаворита царевны Софьи, рядом с палатами Голицына такое же обширное место принадлежало заклятому его врагу – боярину Троекурову, начальнику стрелецкого приказа.

     Реставрированные  дома Голицына и Троекурова – это  последняя память об Охотном ряде…  И единственная, если не считать  «Петра Кириллова».

     Лубянка

     на  Лубянской площади, между Большой  и Малой Лубянкой, вырос огромный дом. Это дом страхового общества «Россия», выстроенный на владении Н.С. Мосолова

     Против  дома Мосолова на Лубянской площади  была биржа наемных карет. Когда  Мосолов продал свой дом страховому обществу «Россия», то карету и лошадей  подарил своему кучеру и «Лапша»  встал на бирже. Прекрасная запряжка давала ему возможность хорошо зарабатывать: ездить с «Лапшой» считалось шиком.

     Лубянская площадь заменяла собой и извозчичий двор: между домом Мосолова и фонтаном – биржа извозчичьих карет, между  фонтаном и домом Шилова – биржа  ломовых, а вдоль всего тротуара от Мясницкой до Большой Лубянки  – сплошная вереница легковых извозчиков, толкущихся около лошадей. В те времена не требовалось, чтобы извозчики обязательно сидели на козлах. Лошади стоят с надетыми торбами, разнузданные, и кормятся.

     На  мостовой вдоль линии тротуара –  объедки сена и потоки нечистот.

     На  Тверской

     …, против Леонтьевского переулка, высится здание бывшего булочника Филиппова, который его перестроил в конце столетия из длинного двухэтажного дома, принадлежавшего его отцу, популярному в Москве благодаря своим калачам и сайкам.

     Булочная  Филиппова всегда была полна покупателей. В дальнем углу вокруг горячих  железных ящиков стояла постоянная толпа, жующая знаменитые филипповские жареные  пирожки с мясом, яйцами, рисом, грибами, творогом, изюмом и вареньем.

     Старейший в Москве Английский клуб помнил еще  времена, когда «шумел, гудел пожар  московский», когда на пылавшей Тверской, сквозь которую пробивались к  заставе остатки наполеоновской армии, уцелел один великолепный дворец.

     Дворец  стоял в вековом парке в  несколько десятин, между Тверской и Козьим болотом. Парк заканчивался тремя глубокими прудами, память о которых уцелела только в  названии «Трехпрудный переулок».

     Лев Толстой в «Войне и мире» так  описывает обед, которым в 1806 году Английский клуб чествовал прибывшего в Москву князя Багратиона: «…Большинство  присутствовавших были старые, почтенные  люди с широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами».

     Вот они-то и переехали на Тверскую, где на воротах до сего времени дремлют их современники – каменные львы с огромными, отвисшими челюстями, будто окаменевшие вельможи, переваривающие лукулловский обед

     Теперь… На фронтоне белый герб республики сменил золоченый графский герб Разумовских. В этом дворце – Музее Революции – всякий может теперь проследить победное шествие русской революции, от декабристов до Ленина. 

     с тех пор, как статс-секретарь Екатерины II Козицкий выстроил на Тверской дворец для своей красавицы жены, сибирячки-золотопромышленницы Е.И. Козицкой, переулок стал носить ее имя и до сих пор так называется.

     Дом этот в те времена был одним  из самых больших и лучших в  Москве, фасадом он выходил на Тверскую, выстроен был в классическом стиле, с гербом на фронтоне и двумя стильными  балконами.

     После смерти Е.И. Козицкой дом перешел  к ее дочери, княгине А.Г. Белосельской-Белозерской. В этом-то самом доме находился исторический московский салон дочери Белосельского-Белозерского – Зинаиды Волконской. Здесь в двадцатых годах прошлого столетия собирались тогдашние представители искусства и литературы.

     По  другую сторону Тверской стоял за решеткой пустовавший огромный дом, выстроенный еще при Екатерине II вельможей Прозоровским и в  сороковых годах очутившийся  в руках богатого помещика Гурьева, который его окончательно забросил. Дом стоял с выбитыми окнами и  провалившейся крышей. Впоследствии, в восьмидесятых годах, в этом доме был «Пушкинский театр» Бренко.

     А тогда в нем жили… черти.

     Такие слухи упорно носились по Москве

     После перестройки Малкиеля дом Белосельских прошел через много купеческих рук. Еще Малкиель совершенно изменил  фасад, и дом потерял вид старинного дворца. 

     На  Тверской, против Брюсовского переулка, в семидесятые и в начале восьмидесятых  годов, почти рядом с генерал-губернаторским дворцом, стоял большой дом Олсуфьева – четырехэтажный, с подвальными этажами, где помещались лавки и винный погреб. И лавки и погребок имели два выхода на улицу и во двор – и торговали на два раствора.

     Владелец  дома, отставной штабс-капитан Дм. Л. Олсуфьев, ничего общего с графом Олсуфьевым не имеющий, здесь не жил, а управлял домом бывший дворник, закадычный друг Карасева, который получал и с него и с квартирантов, содержателей торговых заведений, огромные деньги.

     Недаром дом не имел другого названия, как  «Олсуфьевская крепость» – по имени его владельца.

     В промозглых надворных постройках –  сотни квартир и комнат, занятых  всевозможными мастерскими.

     В «Олсуфьевке» жили поколениями. Все  между собой были знакомы, подбирались  по специальностям, по состоянию и  поведению.

     Владимирка.

     Главным центром, куда направлялись подаяния, была центральная тюрьма – «Бутырский тюремный замок». Туда со всей России поступали  арестанты, ссылаемые в Сибирь, отсюда они, до постройки Московско-Нижегородской железной дороги, отправлялись пешком по Владимирке.

     Главным жертвователем было купечество, считавшее  необходимостью для спасения душ  своих жертвовать «несчастненьким» пропитание, чтобы они в своих  молитвах поминали жертвователя, свято  веруя, что молитвы заключенных  скорее достигают своей цели.

     Наживались  на этих подаяниях главным образом  булочники и хлебопекарни. Только один старик Филиппов, спасший свое громадное дело тем, что съел таракана за изюминку, был в этом случае честным  человеком.

     Во-первых, он при заказе никогда не посылал завали арестантам, а всегда свежие калачи и сайки; во-вторых, у него велся особый счет, по которому видно было, сколько барыша давали эти заказы на подаяние, и этот барыш он целиком отвозил сам в тюрьму и жертвовал на улучшение пищи больным арестантам.

     Страшен был в те времена, до 1870 года, вид  Владимирки!

     А Владимирка начинается за Рогожской, и  поколениями видели рогожские обитатели  по нескольку раз в год эти  ужасные шеренги, мимо их домов проходившие. Видели детьми впервые, а потом седыми стариками и старухами все  ту же картину

     Страшно было движение этих партий.

     По  всей Садовой и на всех попутных улицах выставлялась вдоль тротуаров  цепью охрана с ружьями…

     И гремят ручными и ножными кандалами  нескончаемые ряды в серых бушлатах с желтым бубновым тузом на спине  и желтого же сукна буквами  над тузом: «С.К.».

     Затем происходила умопомрачительная  сцена прощания, слезы, скандалы. Уже  многие из арестантов успели подвыпить, то и дело буйство, пьяные драки… Наконец  конвою удается угомонить партию, выстроить ее и двинуть по Владимирке в дальний путь.

     Когда Нижегородская железная дорога была выстроена, Владимирка перестала быть сухопутным Стиксом

     Вдоль по Питерской

     Когда я вышел из трамвая, направляясь  на вокзал, меня остановил молодой  человек.

     – Извиняюсь, я первый раз в Москве. Я студент. Меня интересует, почему станция на пустой площади у Садовой называется «Триумфальные ворота», а это – «Тверская застава», хотя передо мною Триумфальные ворота во всем их величии… Потом, что значат эти два маленьких домика с колоннами рядом с ними?

     Я объяснил, что это конец Тверской, что ворота сто лет назад были поставлены в память войны двенадцатого года, но что по Садовой были когда-то еще деревянные Триумфальные ворота, но что они уже полтораста лет как сломаны, а название местности сохранилось.

     Объяснил  я ему, что эти два домика в  старину, когда еще железных дорог  не было, были заставами и назывались кордегардией, потому что в них  стоял военный караул, а между  зданиями был шлагбаум, и так далее.