Культура Корей периода трех государств

Конец раннего железного века (III вв. н.э.) – это укрепление раннефеодальной государственности в период трёх государств Корейского полуострова. Культурный комплекс Когурё, Пэкче и Силла основан на развитом железе. Письменные источники утверждают, что эти государства возникли в I в. до н.э., однако исторические данные свидетельствуют о том, что к I в. до н.э. относится лишь образование трёх крупных племенных союзов, а процессы формирования государств в разных частях полуострова завершаются на протяжении III – VI вв. н.э.

На рубеже новой эры с процессом вызревания государственности тесно переплетается новый этап этнической истории корейцев. Взаимное притяжение родственных общин и племён содействовало формированию этнических общностей, привязанных к возникающим государственным образованиям: когурёсцев, пэкче и силланцев. Эти три этноса не следует воспринимать как самостоятельные народности или локальные варианты одной народности. Все они являлись компонентами довольно однородной этнической среды, сложившейся на полуострове задолго до периода трёх государств. Их взаимная близость в скором времени стала основой окончательной гомогенизации в эпоху Объединенного Силла и быстрого оформления корейской народности на базе заимствованной танской культуры.

С образованием трёх государств Корея вступила на новую стадию экономического, культурного и общественного развития. Одновременно с государственностью на полуострове начинается процесс синтеза культур Когурё, Пэкче и Силла. Это время зарождения письменности, появления первых литературных произведений, новых видов архитектуры и зарождения подлинного изобразительного искусства. Важнейшую роль в этих переменах сыграло упрочение всесторонних контактов с Китаем и усвоение различных сторон китайской культуры, сначала суйской, но особенно империи Тан. Танское влияние на многие века вперёд определило экономическое, социальное и культурное развитие Кореи, послужив формированию в корейской среде родственного культурного комплекса. Сближение с Китаем стимулировало проникновение на полуостров буддизма, а чуть позднее – конфуцианства и даосизма. На этом этапе корейская культура уже проявляет способность адаптировать чужеземное влияние к местным условиям и служит проводником для проникновения континентальной культуры на Японские острова.

Распространение буддизма означало для Кореи не только восприятие новой религиозно-философской и нравственной системы; сама идея единой религии противостояла множественности древних корейских культов, помогала созданию государства с сильной централизованной властью.

Политическая история периода трёх государств (эпоха Самгук) чрезвычайно насыщенна. Первоначально наиболее могущественное из них, Когурё, занимало северные земли полуострова до р. Ханган, юго-восток Маньчжурии и простиралось вплоть до Ляодуна. Оно окончательно утвердилось к середине III в. н.э. (по легендарной версии в 37 г. до н.э.) и просуществовало до 668 г. н.э.). Когурёсцы, возглавленные королевским родом Ко, были очень воинственными, и лишь благодаря их героическому сопротивлению китайским династиям Суй (581 – 614 гг.) и Тан (618 – 907 гг.) не удалось покорить население Корейского полуострова. Войны с могущественным южным соседом ослабили Когурё, и оно пало жертвой совместных походов силланцев и Танской империи, с этого момента корейцы окончательно утратили обширные земли на материке.

Юго-западную часть Кореи занимало государство Пэкче, сформировавшееся к последней четверти IV в. н.э. (по легендарной версии в 18 г. до н.э.) и просуществовавшее под управлением рода Пуё до 660 г. н.э. Оно всегда было вынуждено лавировать между более сильными соседями, поочередно вступать в союз с ними, искать опору в Японии, но это не спасло Пэкче от агрессии из Силла. Постоянные войны с Когурё нанесли существенный урон Пэкче, и оно вынуждено было покориться захватчикам.

На юго-востоке Кореи процесс формирования государства Силла затянулся до середины VI в. н.э. (по летописной традиции – с 57 г. до н.э.), поскольку здесь за власть боролись представители трёх могущественных кланов – Пак, Сон и Ким; они поочередно занимали пост правителя-марипкана. Лишь с начала V в. наступает период относительной стабилизации верховной власти, перешедшей в руки Кимов. Несмотря на длительный период стабилизации государственной власти, Силла оказалось сильнее других корейских государств и, вступив в союз с Танской империей, покорило их. С конца 60-х гг. VII в. и до 935 г н.э. на территории Корейского полуострова существует Объединенное Силла – первое в истории корейского народа единое государство.

Для корейской историографии характерно выделение четвертого государства – Кая (Тэкая, Карак, Тэкарак, иногда – Кымгван), находившегося на юго-востоке полуострова, к западу от устья р. Нактонган, и очень близкого к культурному комплексу Силла. Летописная версия утверждает, что оно сложилось к 42 г. н.э. и просуществовало до 60-х гг. VI в. Советские и российские исследователи в большинстве своём отказываются признать государственный характер каяского общества. Они видят в Кая союз нескольких родственных пёнджинских племён, пытавшихся противостоять силланскому давлению на раннем этапе образования Силла.

Становление и развитие трёх государств происходило на фоне разложения первобытнообщинного строя и формирования классового общества, раннефеодального по своей природе. Эти процессы протекали в условиях господства общинных отношений и общинной собственности на землю, поэтому в раннефеодальной Корее сложился особый тип феодализма, основанный на принципе коллективного владения землей (принцип верховной собственности государства на землю) и продуктами её эксплуатации (через систему земельных пожалований).

Когурё, Пэкче и Силла представляли собой аристократическую монархию с засильем милитаризированного чиновно-бюрократического аппарата, осуществлявшего налоговую эксплуатацию рядовых общинников. Но эта эксплуатация, несомненно, была феодальной, т. к. строилась на присвоенном государством праве распоряжаться общинной землей. Непосредственный переход от первобытнообщинного строя к феодализму осуществлялся в первые века новой эры в условиях активного взаимодействия Кореи с Китаем и усвоения его культуры, поэтому молодые корейские государства заимствовали сложившуюся там систему землепользования, основанную на государственной собственности на землю.

1.Образование и наука

Важнейшим признаком окончательного выхода общества из периода варварства является распространение письменности. Собственная система письма появилась у корейцев очень поздно, в первой половине XV в., но на заре культурной истории жители полуострова восприняли китайскую иероглифику. Это событие открыло путь к накоплению и систематизации духовных и научных знаний. Значительно расширились возможности личного обмена опытом, ведь письменность дает человеку возможность фиксировать и передавать последующим поколениям свои достижения.

Протокорейцы имели представления о китайской системе письма ещё в рамках культуры Древнего Чосона и Лолана, однако нет никаких указаний на её принятие и использование. Традиция связывает появление иероглифической письменности в Корее с первыми проповедниками, которые завезли китайские буддистские сутры в Когурё (372 г.) и Пэкче (384 г.). Центром распространения письменности стало первое в истории корейского народа учебное заведение «Тхэхак», созданное в Когурё в 372 г. В Силла буддисты проникли почти через полтора столетия, поэтому принято считать, что письменность здесь укрепилась позже и не без посреднического влияния соседей по полуострову. Восприняв китайское письмо, корейцы сами стали просветителями, «поделившись» новшеством с Японией, в 405 г. туда отправились два ученых из Пэкче – А Джикки (А Джигильса*[ДАИ1] ) и Ван Ин*, обучавшие местного престолонаследника. Перечисленные выше события, наряду с появлением первых эпиграфических памятников, содержавших иероглифические надписи, служат свидетельством активного распространения и повсеместного принятия китайского письменного языка государствами Корейского полуострова в период с третьей четверти IV в. по начало V в.

Получившие образование корейцы попытались приспособить китайское письмо для оформления корейских текстов, при этом иероглифы сохраняли своё смысловое значение, но фраза строилась в соответствии с принятым в корейском языке порядком слов. Однако существенные различия в морфологии и строе двух языков не позволили добиться какого-либо успеха. Плодотворными оказались усилия силланцев, которым в период конца IV – VII в. удалось создать систему фонетической транскрипции корейских слов с помощью иероглифов иду (или хянчхаль). Традиция приписывает авторство иду ученому Сольчхону (655 – ? гг.), поставившему перед собой задачу осуществить перевод канонической китайской литературы на силланский язык. В VIII в. в условиях Объединенного Силла письменность иду распространилась повсеместно.

С эпохи Самгук на Корейском полуострове сохранились первые эпиграфические памятники: каменные стелы (би) и эпитафии на кирпиче, черепице, металлических скульптурах, каменных плитах и прочих предметах (мёджи). Такое разнообразие древних надписей свидетельствует о широком применении письма в государственной, духовной и светской жизни трёх государств. Известно не менее десятка би или их крупных фрагментов, самая знаменитая и ранняя по происхождению – стела Квангэтхо-вана, имевшая высоту 6,34 м и содержавшая примерно 1800 иероглифических знаков (Когурё, 414 г.). На этой когурёской стеле текст выполнен на четырёх сторонах преимущественно на китайском письменном языке, с некоторыми вкраплениями иду. Он содержит экскурс в легендарную историю государства Когурё и описание деяний вана, однако плохая сохранность текста и полное отсутствие пунктуации затрудняют его понимание. До недавнего времени памятник Квангэтхо-вану считался единственной уцелевшей стелой Когурё, но в 80-е гг. на самой южной окраине государства (современный г. Чхунчхон, Канвон, РК) был обнаружен фрагмент стелы Чансу-вана, относящийся к концу V в. Надписи на двух когурёских стелах сделаны в различных стилях: на памятнике Квангэтхо-вану – упрощенным «квадратным» письмом йесо, а на втором обелиске – техникой хэсо, т. е. его печатной модификацией. Применение различных стилевых вариантов иероглифического письма свидетельствует о появлении специфического направления корейского искусства – каллиграфии.

В Пэкче представлены фрагменты (постамент и навершие) стелы Мурён-вана (Кёнджу, Северный Кёнсан, 524 г.) и каменная колоннаСатхэкчиджок (Пуё, Южный Чхунчхон, 654 г.); надписи на них сделаны в элегантном стиле, «мягком» по сравнению с когурёскими. Остальные эпиграфические памятники – достояние Силла. Наиболее ранний из них относится к 524 г. и содержит текст указа вана из 399 знаков, который адресован новым подданным – когурёсцам. Самыми известными силланскими стелами являются памятники Мунму-вану (681 г.) и четыре стелы в честь Чинхын-вана (540 – 575, иногда – 576 гг.), все они содержат иероглифические надписи в системе иду на силланском языке в каллиграфическом стиле хэсо, их расшифровка не завершена до сих пор.

Известны три эпитафии когурёского происхождения, высеченные на крупных каменных плитах, две из них довольно пространны, например надгробная мёджи из 800 знаков сановнику Пуё (Когурё, 491 г.) или эпитафия кургана Токхынни из 600 иероглифов (Когурё, 408 г.). Мёджи светского или религиозного назначения кратки (из нескольких десятков знаков) и немногочисленны. Это мечи из Пэкче с дарственными эпитафиями или клеймом мастера, относящиеся к IV – V вв.; бронзовый сосуд для умывания с надписью о когурёском Квангэтхо-ване на дне (Силла, 415 г.). На относящихся к религиозному культу предметах встречаются записи молитв, они характерны для скульптурных триад Когурё и Пэкче конца V – VI в. Такого рода мелких находок достаточно много. Самая оригинальная мёджи религиозного назначения найдена в окрестностях Пхеньяна на развалинах крепости Тэсонсон и относится к V в., это золотые пластины с текстом буддийской сутры, состоящей из более чем тысячи иероглифов. Для хранения пластин предназначался специальный каменный ковчег, листы с сутрами в нём находились вместе с двумя позолоченными буддийскими статуэтками.

Распространению письменной традиции способствовало открытие первых учебных заведений и создание системы конфуцианского образования, наиболее выраженной в Когурё и позднем Силла. Когурёская молодежь из знатной среды с открытием высшей школы «Тхэхак» занималась изучением иероглифической письменности, китайского языка и конфуцианской доктрины. Знакомство с династийными хрониками, каноническим «Пятикнижьем» и другой классикой открывало когурёсцам литературу и философию, историю, право и военное дело Китая. С V в. вне столицы открывались школы кёдан для местной знати и простонародья с аналогичной программой обучения, но в них основной упор делался на изучение письменности и военного искусства. Во второй половине IV в. система образования сложилась и в Пэкче, но она строилась преимущественно на принципах индивидуального обучения: образованные конфуцианцы с докторской степенью пакса преподавали знати математику, право, основы конфуцианской философии и т. д.

Своеобразная система обучения сложилась в Силла, воспитание и развитие юношей здесь проводилось через молодёжный союзХваран («Цветущая юность»). Стремление служить интересам государства объединяло молодую знать в поисках идей самосовершенствования, корпоративизма, избранничества. Хваран был призван развивать способности и таланты юношей, воспитывать образованных, смелых и сильных духом и телом людей. С этой точки зрения уместны некоторые сопоставления системы хваран с ранним японским самурайством. Пять заповедей хваранов пхунволь, разработанных буддийским священником Вон Ваном (579 – 631 гг.), требовали от них верности государю, почтения к родителям, верности в дружбе, ответственности перед обществом, смелости и физической силы в сочетании со справедливостью и милосердием. Последняя заповедь запрещала лишать жизни любое живое существо без явной необходимости, очевидна её непосредственная связь с буддийской этикой. Подготовка хваранов сочетала просветительские, военно-воспитательные, морально-этические и религиозные (преимущественно буддийские) задачи. В 576 г. силланские власти взяли хваранов под своё покровительство и с этого времени активно использовали их на государственной службе. В VII в. насчитывалось несколько сотен таких групп. Пройдя хваранскую школу, молодые люди становились носителями идеи государственности и сыграли заметную роль в объединении Кореи под эгидой Силла, многие из них стали выдающимися государственными деятелями или учеными.

Распространение китайской письменной традиции и принципов образования открыло корейцам новую сферу культурной деятельности – научное знание конфуцианского толка и доселе неизвестные направления науки. Они усвоили китайские представления о двух вариантах построения Вселенной. По одному из них, мир – это расположенные на одной оси круглое небо и квадратная Земля в виде плоских параллельных фигур, по другому – небо в виде шляпы прикрывало Землю, имевшую форму перевернутого таза. Такая космогоническая система была популярна в научных кругах Кореи с рубежа IV - V вв.

Отталкиваясь от китайского учения о 28 созвездиях, корейские астрономы создали собственные представления о светилах и звездные карты. Наиболее ранние из них представлены в курганных захоронениях Когурё близ г. Тункоу – Муёнчхон («Курган танцоров», вторая половина IV в.) и Какчочхон («Курган борцов»). На потолке погребальной камеры достаточно точно расположены рисунки нескольких звездных скоплений, линиями объединенных в созвездия. Вершиной астрономического знания когурёсцев является высеченная на камне карта звездного неба, представляющая почти полторы тысячи светил; её создание относят к рубежу V – VI вв. Звездная карта была утрачена, но в 1395 г. обнаружилась её бумажная копия: оттолкнувшись от когурёского научного памятника ученые династии Ли создали знаменитую «Чхонсаннёльчха пунъя чидо» / «Астрономическую карту созвездий».

О регулярных наблюдениях за небом и светилами свидетельствуют археологические памятники: развалины астрономической башни с солнечными часами в Пэкче и обсерватория Чхомсондэ (построена в 632 – 647 гг.), древнейшая из сохранившихся до наших дней на Дальнем Востоке и расположенная в столице Силла Кымсоне (г. Кёнджу, Северный Кёнсан). Башня построена с соблюдением важных геометрических пропорций, имеет основанную на космогонических представлениях конфигурацию огромной бутыли. На верхней квадратной площадке, ориентированной по сторонам света, велись визуальные наблюдения, можно было расположить астрономические инструменты. Выходившее на юг оконце площадью в 1 кв. м позволяло определять весеннее и осеннее равноденствие, а также зимнее и летнее солнцестояние. Эти операции служили для корректировки и проверки достоверности показаний календаря, они сопровождались использованием солнечных часов. Фрагмент таких часов сохранился с силланской эпохи (примерно VI – VII вв.), они являлись копией китайских аналогов. Но далеко не все можно было слепо копировать: полуостров располагался в иных широтах, поэтому корейцы на основе собственных наблюдений вносили в китайские атласы и календари собственные поправки.

Забота о надежности календаря – важнейшая задача древней астрономической деятельности. Когурёсцы перешли на солнечно-лунный китайский календарь в 624 г., Пэкче – в V в., а Силла – в 674 г., отказавшись от собственной календарной системы, созданной веком раньше. Принятия китайской системы летосчисления и календаря требовал режим вассальных отношений, поскольку ханьцы полагали наличие собственного календаря и карты признаком культурно-политической независимости. Силла числится среди вассалов Китая с VI – VII вв., оно первым заимствовало в Танской империи календарное летосчисление, 60-летний годичный и универсальный двенадцатиричный временной циклы, счет лет по девизам правления ванов.

В целом, календарные и астрономические наблюдения в Когурё, Пэкче и Силла были возведены в ранг государственной политики, это связано со многими научно-прикладными, хозяйственными, политико-культурными и, конечно же, сакральными их функциями. Бесспорность и незыблемость связи между небесами и жизнью на Земле, а также божественное происхождение власти и государя характерны для миропонимания древних корейцев. Астрономия давала возможность проследить и предугадать воздействие небесных феноменов на ситуацию в государстве, с этой точки зрения наибольший интерес вызывали солнечные и лунные затмения, движение пяти планет (Венеры, Юпитера, Меркурия, Марса и Сатурна), непредсказуемые явления: кометы, метеоры, звездные «дожди». Луна и Солнце персонифицировались в личности правителя; затмения и прочие события в небесах, особенно непредвиденные, воспринимались как неблагоприятная реакция небес на земные события. Избежать божественной немилости, предвосхитить её можно было с помощью сакральных обрядов и церемоний, совершать которые следовало в надлежащее время, а это позволяли делать лишь астрономия и надежный календарь.

Наряду с астрономией развивались и метеорологические наблюдения, имевшие первостепенное значение для развития сельского хозяйства. Астрономы обращали внимание не только на звездное небо, но и на смену сезонов, особенности погоды и климата, выделяли небесные осадки, которые могли быть свидетельством и благосклонности, и гнева небес. По понятным причинам очень пугал жителей полуострова град, он не только вредил посевам, но и вселял в души людей ужас перед наказанием за совершенные государём или его челядью «проступки». Особое развитие метеорологии наблюдалось в Пэкче, где с конца IV в. существовал штат чиновников ильгванджа, призванных следить за погодой, собирать и обобщать метеорологические сведения. Материалы обобщались и находили отражение в летописях, практических рекомендациях и наставлениях по ведению земледельческих работ.

Корейцы восприняли танскую установку о государственном значении истории и географии, причем последняя оценивалась ими в качестве не столько естественной, сколько общественной науки. Появление письменности стимулировало начало систематической записи событий. В Когурё уже к началу VI в. существовал официальный 119-томный сборник исторических документов и хроник «Юги» / «Памятные записки». Примерно к 600 г. преподаватель «Тхэхак» Ли Мунджин* отредактировал его и на этой основе составил 5-томную историю Когурё, получившую название «Синджип» / «Новое собрание [документов]». Оба сочинения носили явно выраженный исторический и летописный характер. В третьей четверти IV в. по поручению вана Кынчхого (346 – 375 гг.) ученый Ко Хын* написал «Соги» / «Исторические хроники», повествующие об истории Пэкче. Силланский ван Чинхын (534 – 576 гг.) создал группу ученых во главе с Ко Чхильбу (502 – 579 гг.) для составления «Кукса» / «Отечественной истории» (545 г.). К сожалению, эти исторические произведения не пережили раннего средневековья, но они послужили материалом для следующих поколений ученых: Ким Бусик (1075 – 1151 гг.), автор «Самгук саги», активно использовал сохранившиеся материалы в XII в.

Географические знания требовались, в первую очередь, для укрепления и усовершенствования системы управления государством. Результатом достижений в этой области (определение направления по сторонам горизонта; определение меры длины; отсчет расстояния от знаменательного географического пункта, например силланской Чхомсондэ) явилось составление первых карт страны. В IV в. прообраз географической карты появился на стенах когурёской гробницы (курган Сынчон, Северный Пхёнан, а по некоторым данным – окрестности г. Сунчхона, Южный Пхёнан), здесь был изображен Ляодунский полуостров с окрестностями, включая часть Кореи. Фреска гробницы Яксу (район г. Нампхо) изображала план крепости. В 628 г. ван Когурё в знак вассалитета отослал в Китай «Понъёкто» / «Изображение границ [владений и пределов]», по общему признанию, первую в истории Кореи географическую карту отечества. Есть упоминания о ранних картах Пэкче («Тоджок» / «Собрание карт»), летописи свидетельствуют, что в 602 г. и в дальнейшем из Пэкче в Японию отправляли какие-то географические сочинения.

Исключительно прикладное значение имели другие научные дисциплины: математика, химия, физика. Математика применялась для обслуживания астрономии и строительных работ. Наибольшей популярностью в среде астрономов пользовался китайский трактат «О солнечных часах», в котором не только шла речь о правилах пользования и возможностях прибора, но описывались формулы для астрономических (высота Солнца над горизонтом) и геометрических (аналоги теоремы Пифагора и коэффициента длины окружности «π») вычислений. Циркуль, угломер и другие изобретения астрономов-математиков широко применялись в строительстве: при возведении фундамента сооружений и особенно в погребальной архитектуре. Математические приемы использовала картография. Расширились познания корейцев в области химии, об этом свидетельствует появление многоцветных стойких красок на ртутно-минеральной основе, именно их использовали авторы курганных фресок. Развитие физических представлений, несомненно, сказалось на описанных выше технологических новшествах.

Значительных успехов достигла эпоха Самгук в области врачевания различных болезней и создания отечественной фармакопеи. Когурё стало проводником пришедших из Китая познаний в области медицины. В 651 г. сюда прибыл китайский врач Чжи Цзун, он привез с собой лекарства и лечебники. Но ещё раньше здесь в ходу были различные медицинские трактаты и даосские сочинения о методах терапии; развивали траволечение, иглоукалывание, лечение прижиганием и компрессами; издавна применялись женьшень и горячие источники. Опыт когурёской медицины был обобщен в сборнике «Носабан» / «Лечебные предписания» (начало V в.), когурёские врачи практиковали в Пэкче и Силла, славились далеко за пределами страны. В 414 г. в Японию из Силла был отправлен экземпляр «Носабан», в 459 г. уже из Пэкче туда отправился лекарь-когурёсец. В 553 – 554 гг. врач Ван Ю Рынтха* и травник Пан Генпхун* из Пэкче выехали в Японию. Существуют упоминания о послужившем становлению японской медицины «Пэкче синсю» / «Новый сборник Пэкче» или «Пэкче синчиппан» / «Новый сборник предписаний Пэкче». Ездили в Японию для лечения государя и врачи Силла (414 г.), силланцы же принимали японских «стажеров» у себя, обучая иглоукалыванию и другим методам лечения, был составлен объемный труд «Посабан» / «Руководство по лечению». Книги «Носабан» и «Посабан» высоко ценились в Японии и даже в Китае, прародине восточной медицины. С конца VII в. в Силла действует специализированное медицинское училище.

Широкое распространение образования и науки в трёх государствах опиралось на активное заимствование в Китае религиозных систем и философии буддизма, даосизма и конфуцианства.

2.Заимствование религиозно-философских систем и идеологии

Основанные на культах предков и неба местные верования эпохи Самгук способствовали тому, что в сознании древних корейцев сложилась цельная картина о мире, которая нашла отражение в погребальных сооружениях, олицетворявших сакральное единство природы и человека. Главная погребальная камера в кургане – это миниатюрное воспроизведение мира: на постаменте – земле – покоится умерший; вокруг него стены с фресками, «населенные» людьми, животными и материальными предметами; опорные столбы поддерживают верхнюю плиту, имитирующую небесный свод, часто на ней изображалось солнце или звездное небо. Ритуальный инвентарь погребений дополнял бытовую картину мира и делал её ещё более похожей на Вселенную в миниатюре.

Сложившееся в древности целостное восприятие мира облегчило процесс заимствования корейцами стройных религиозных систем и философии буддизма, даосизма и конфуцианства. Принятие буддизма в качестве официальной религии стало крупнейшим историческим событием в развитии религиозного сознания и корейской культуры в целом. Уже на раннем этапе заимствования буддизм в Корее укрепился в культовой сфере и в нише художественной культуры, в то время как идеология и философия, наука и образование строились преимущественно на конфуцианской основе. Такое уникальное сочетание буддийского культа и преобладания конфуцианства в общественно-политической и государственной сфере сохранялось на протяжении всего периода трёх государств, Объединенного Силла и Корё, вплоть до превращения конфуцианства в государственный религиозный культ с установлением династии Ли на рубеже XIV – XV вв.

На первый взгляд, появление новых религиозных систем на полуострове выглядит как внешнее и случайное привнесение буддизма и конфуцианства на корейскую почву, на самом деле они распространяются на полуострове со второй половины IV в. не только при помощи китайских монахов, но и за счет сподвижничества вновь обращенных местных адептов. Таким образом, можно предположить, что знакомство корейцев с новой религией произошло раньше, чем это традиционно представляется на основе летописных материалов о буддийском миссионере из Северного Китая Сундо* (кит. – Шунь Дао), посетившем Корею в 372 г. Существуют упоминания о неких проповедниках Ториме, или Чидориме (кит. – Дао Лин, 314 – 366 гг.), бывшем в Корее как минимум шестью годами раньше Сундо, и Адо (357 – ? гг.), возможно, когурёсце, возвратившемся из Китая в 374 г.; очевидно, что его поездка должна была состояться раньше 372 г.

Так или иначе, в 372 г. в Когурё прибывает проповедник Сундо и привозит с собой буддийскую литературу и статуи. Его миссия увенчалась успехом: ван Сосурим (? – 384 гг.) радушно встретил гостя, приветствовал его миссионерские намерения, объявил о принятии буддийской веры в качестве государственной религии и даже согласился открыть в столице учебное заведение. Видимо, двор и знать Когурё уже имели представление о буддизме и были готовы к такому развитию событий. Однако правовое оформлениебуддизма как официальной когурёской религии состоялось лишь в 392 г. особым королевским указом. Первые буддийские храмы в Когурё воздвигнуты в 375 г., после указа короля храмовое строительство ускорилось, через год только в окрестностях Пхеньяна сооружено девять храмовых комплексов, наиболее прославились монастыри Чхомунса и Ибулланса. V – VI вв. ознаменованы штудированием религиозных трактатов нескольких буддийских школ и проповедями в различных социальных слоях Когурё. Особым усердием прославился Сыннан (450 –550 гг.), усвоивший в Китае буддийские учения махаяны и хинаяны; его личные симпатии были на стороне махаянской школы «трёх сокровищ» (сам Будда, как источник учения; дхарма – проповедуемый им закон, сангха – община, распространяющая учение и закон Будды). Однако успех буддизма в Когурё оказался весьма скромным, находки буддийских изображений достаточно ограниченны, встречаются свидетельства слабой осведомленности в иерархии божеств и иконографии, когда на изображение одного божества, нанесена молитва другому персонажу.

Проникновение буддизма в Пэкче связано с миссионерами из Южного Китая во главе с Маранантха* (кит. – Молонотоу). В 384 г. они добились от вана Чхимню (384 г.) принятия новой религии. С 385 г. в специально основанном храме проповедник рукоположил десять новых священников. В V – VI вв. проповедь буддизма всемерно поощрялась, корейский монах Кёмик* выехал в Индию, изучал там санскрит и учение виная и через пять лет, в 529 г., вернулся домой, привезя множество буддийских книг. Получив в своё распоряжение 28 помощников, он возглавил труд по переводу сутр на язык Пэкче, его усилиями здесь была создана секта виная (кор. – юль). Однако, преуспев по сравнению с Когурё, буддисты в Пэкче в середине VII в. утратили многие позиции, и начался их отток в Силла и Японию.

Упомянутый выше Адо пытался пропагандировать буддизм в Силла в третьей четверти IV в., но был оттуда изгнан. Провалом закончилась и миссия китайского проповедника Мукходжа* (иногда – Моходжа), приезжавшего в Силла из Когурё при ване Нульджи (417 – 458 гг.). Нормальные условия для буддистов были созданы лишь при ване Тосоне (479 – 500 гг.), а в 527 – 528 гг. силланские власти официально приняли новую религию при активном сподвижничестве монаха Вон Чхыка (613 – 696 гг.). Позднее принятие буддизма объясняется серьезным противодействием родовой знати из кланов Пак и Сон правителям Кимам. В этих условиях династия предпочла пойти на союз с буддийским духовенством, желая добиться от них «освящения» своей монополии на власть в Силла. Иерархия духовенства попала под контроль королей, а сам буддизм избежал такого слияния с местными культами, которое было характерно для Пэкче и Когурё. Проповедь буддизма стала служить монархии, поставившей целью объединить Корею под своей эгидой. Силланские короли начали принимать буддийские имена, иногда стричься в монахи. Они поощряли строительство храмов, отливку буддийских статуй. По заказу властей из Китая прибыл священник Мёнгван с несколькими сотнями свитков сутр. В свою очередь, буддисты создали легенду о происхождении основателя династии от выходца из Индии, понятие «ван» стали отождествлять с понятием «будда».