Евразийство

2

Введение

    Октябрьская революция и гражданская война в России сопровождались невиданной по масштабам эмиграцией. В вольной или невольной эмиграции оказались лучшие интеллектуальные силы России, которые продолжали свою деятельность в эмигрантских центрах Европы: Берлине, Праге, Париже. Русские ученые, философы, богословы создавали новые учебные заведения, проводили конференции, издавали массу книг и периодических изданий. Создавались также идейные течения и организации. Наиболее яр­ким из них было евразийство. Евразийство как самостоятельное идейное на­правление сложилось в начале 20-х гг. XX в. Контуры евразийской концепции уже обозначились в книге Н. С. Трубецкого «Европа и человечество», вышедшей в Софии в 1920 г. В следующем году там же был опубли­кован сборник статей «Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждения евразийцев». В нем были статьи Н. С. Трубецкого, П. Н. Савицкого, Г. В. Флоровского. В этом программном для движения сборнике в на­рочито заостренной форме были впервые четко сфор­мулированы основные мировоззренческие принципы евразийства. К евразийству относилась целая плеяда ярких и талантливых литераторов, философов, публицистов, экономистов первой волны  эмиграции.   Среди  наиболее известных: географ   П. Н. Савицкий, филолог и культуролог Н.С.Трубецкой, Г.В.Вернадский, музыковед и искусствовед П.П.Сувчинский, религиозные философы и публицисты Г.В.Флоровский, Б. Н. Ильин, Б. Н. Ширяев, литературоведы А. В. Кожевников (Кожаев),  Д. П. Святополк-Мирский, правовед Н, Н. Алексеев, во­стоковед В. П. Никитин, писатель В. Н, Иванов, эконо­мист Я. Д. Садовский. На основе программных документов создателей евразийства, тезисов, философских трудов касаемых роли России и концепций ее дальнейшего развития, попытаемся раскрыть сущность этого идейно-политического движения, отобразить роль в развитии евразийской культуры России.

Глава I. Зарождение евразийства.

1.1.Причины создания движения.

Впервые евразийские идеи были выска­заны еще в России, до революции. Этот «предевразийский» период движения был связан с научными поис­ками «старшего» поколения евразийцев — Г. Вер­надского, Л. Карсавина, Н. Трубецкого. Младшее поколение (хотя разница в годах здесь была мини­мальная — 5-8 лет) — П. Савицкий, Г. Флоровский — присоединилось уже в эмиграции. Вернадский, с юно­сти тянувшийся к изучению роли степной Азии в судь­бе нашего отечества, уже в 1914г. писал статьи, где образно сравнивал движение России к Востоку с дви­жением против Солнца. Карсавин до своей высылки из СССР в 1922 г. опубликовал отдельную книгу, само название которой — «Запад, Восток и русская идея» — говорит о сути его тогдашних интересов. И хотя речь идет в основном о богословско-религиозном аспекте проблемы Запад—Восток в ее отношении к националь­ной идее, а евразийские восточные приоритеты Кар­савина, находящегося тогда под сильным влиянием В. Соловьева, еще не выкристаллизовались в полной мере, антизападничество занимает в настроениях мыс­лителя существенную роль. Уже тогда, не будучи лич­но знаком с другими участниками евразийского дви­жения, известный русский медиевист утверждает, что важнейшая цель русской культуры настоятельно тре­бует преодоления ограниченности западного эмпи­ризма и решительного отказа от суррогата всеединства, именуемых идеалом прогресса. Серьезно размышлял о роли Востока в исторических судьбах и перспекти­вах России и Трубецкой, внимательно изучавший вос­точные языки, мифологию и фольклористику и оттачи­вающий свое будущее евразийское мировоззрение на заседаниях лингвистического кружка при Московском университете, где помимо обсуждения языковых про­блем говорилось о кризисе западной духовности и «необходимости сближения европейских и азиатских тенденций мировой истории». Когда в Софии, ставшей одним из первых центров эмиграции, встретились и «объединились на общем мироощущении» основные участники евразийства, этому объединению предше­ствовал серьезный путь личностных исканий каждого. Революция, в которой молодые мыслители увидели закономерный итог 200-летней европеизации страны, и последующие ясные тяготы беженства сыграли роль катализатора объединения, увидевшего ясные ори­ентиры спасения в «исходе к Востоку».

Концепция евразийства своим пафосом новизны и специфическим радикализмом бросала вызов «ката­строфическому» мироощущению, господствовавшему в эмигрантской среде, привлекла на свою сторону новое поколение русских ученых, жаждущих дать свой ответ на извечные русские вопросы о судьбе России.

1.2.Этапы развития.

В своем развитии евразийство прошло несколько этапов.

1921 — 1925 гг. — этап возникновения евразийства. «В эти годы были заложены научные, идеологические, политические основы евразийства. Тезис, что евразий­ство пошло от утверждения первенства культуры пе­ред политикой, подтверждался практикой». С самого начала в нем обнаружились два на­правления: первое сложилось вокруг А. А. Ливена и Г. В. Флоренского, ставших вскоре священниками; вто­рое — вокруг П. Н. Савицкого и П. П. Сувчинского. Именно в этот период была выявлена религиозная установка евразийства, сформулировано его этногра­фическое и хозяйственно-географическое учение, разработаны принципиальные положения об идеократии и новом правящем слое.

В Белграде, Берлине, Париже, Лондоне возникают филиалы объединений сторонников этого движения. Центром евразийства становится Прага. Диспуты и доклады, организуемые евразийцами, собирали тысячи человек. Широкий размах приобрела литературно-публицисти­ческая и издательская деятельность. В 1923 г. для обслу­живания евразийского движения было основано «Евра­зийское книгоиздательство», которое активно публико­вало не только работы евразийцев, но их периодику: «Евразийский временник» и «Евразийскую хронику».

Шумный успех евразийского движения заинтере­совал ВЧК—ОГПУ, которое через созданную ими ор­ганизацию «Трест» внедрило в него своих людей.

1925— 1931 гг. — второй период развития евразий­ства. В этот период евразийская идеология усложняется и вбирает в себя достаточно противоречивые тенден­ции. С одной стороны, ее важнейшей составляющей и философским фундаментом становится высокое мета­физическое учение об иерархии «симфонических лич­ностей», к высшим звеньям которой относится «идея Личного Бога» и Россия — Евразия, представляющая собой «соборность» наций. С другой стороны, движение приобретает все более политизированную окраску. Выражая естественную претензию любой серьезной теории увязать себя с практической жизнью, евразий­цы попытались дать подробный анализ процессов, про­исходящих в современной им большевистской России. Разумеется, они не могли обойти тему событий 1917 г., к которым у них было сложное, неоднозначное отноше­ние. Для евразийцев вообще было характерно разделе­ние понятий революции как явления истории, больше­визма как плода революции и коммунистической идеи как разрушительной революционной идеологии.

Начало этого периода знаменуется расцветом ев­разийской деятельности, как литературно-публи­цистической, так и организационной. Поскольку ев­разийская политическая, философская и историческая концепция к этому периоду была уже сформирована, в нее начали вноситься коррективы политического ха­рактера, связанные с разработкой положений о евра­зийской партии, ее организации и возможностях уча­стия в политической деятельности. Создавались но­вые организации евразийцев, в 1928 г. стала выходить газета «Евразия», а в 1931 г. в Брюсселе прошел первый Общеевропейский съезд.

Несмотря на эти видимые успехи, евразийство начало терять популярность. Его ставка на «Трест», как на проводника евразийской идеологии в России, про­валилась с разоблачением этой организации, что силь­но скомпрометировало евразийство. В начале 1930-х гг, его покидают видные ученые, лидеры евразийства, почти прекращается литературно-публицистическая деятельность.

Однако идеи евразийства не умерли: они ориги­нально трансформировались в «позднем евразийстве» (Л. Н. Гумилев) и «неоевразийстве» (А. Дугин).

Общее настроение, пронизывающее всю евра­зийскую литературу, можно определить как антиза­падничество и почвенничество. Евразийцы подчер­кивали факт глубокого культурного переворота, совершающегося в XX в., связанного с кризисом за­падноевропейской культуры и цивилизации. Первая мировая война и русская революция воспринимались евразийцами как провиденческие знаки, возвестившие наступление новой исторической эпохи, в которой цен­тральное и руководящее место будет принадлежать не Европе, а России. На смену западной культуре придет новый тип культуры. Поэтому русской эмиграции, по мнению евразийцев, следует искать духовную опору в первую очередь в русских корнях, русской традиции, русской почве.

1.3.Географическое определение России и материка Евразия.

Основной категорией евразийского мышления признавалось определение России, как особого ис­торического и географического мира. Из этого по­стулата вытекает утверждение «самостоятельной цен­ности русской национальной стихии». Россия, заявляли евразийцы, не принадлежит ни к Востоку, ни к Западу. Это совершенно особый культурный мир, который порожден особым субконтинентом — Евразией. Как писал П. Н. Савицкий:

«Мы не Восток, но и не Запад,

        Особый наш уклад и род,

Мы целостный Востоко-Запад,

Мы путники его высот».

Россия, как Евразия, есть «месторазвитие» (термин П. Н. Савицкого) — одновременно географический, эт­нический, хозяйственный, исторический, культурный ландшафт. «Географически евразийцы воспринимают Россию-Евразию, т. е. совокупность трех российско-евразийских низменностей-равнин и горных стран, к ним примыкающих, как «месторазвитие», как опреде­ленный «географический ландшафт», оказывающий влияние на историческое развитие», писал П. Савицкий. Идеологи евразийства в противопостав­лении Евразии Европе ландшафту придавали особое, определяющее значение. По мнению П. Н. Савицкого, «флагоподобному широтно-полосовому зональному сло­жению евразийских низменностей-равнин противосто­ит мозаическое дробное зональное сложение Европы». Параллельным и горизонталь­ным географическим зонам Евразии — пустыне, сте­пи, лесу, тундре — соответствует особый «волновой» ритм исторического развития — «череда подъемов и депрессий», а весь евразийский мир подобен «пульсирующему сердцу».

«Всех «волновых» моих теорий

Трепещет чуткий, четкий ритм.

Как вал в открытом, бурном море,

Волна истории бежит. Вскипает гребень белой пеной

За ним— зияющий провал,

И вновь вздымается над бездной

Идей и сил могучий вал» — так поэтически изображает это явление П.Н. Савицкий .

Наиболее оригинальными были взгляды евразий­цев в области географии, истории и культурологии.

Географические представления евразийцев пред­ставлены по преимуществу в трудах П. Н. Савицкого, который накопил и обобщил богатый географический, геолого-почвоведческий и экономико-географический материал, положенный в основу утверждений о при­родной «спаянности» евразийских пространств. А основные идеи географических представлений он сфор­мулировал следующим образом: «Можно сказать по праву: восточно-европейская, «беломоро-кавказская», как называют ее евразийцы, равнина по географичес­кой природе, гораздо ближе к равнинам западно-си­бирской и туркестанской, лежащим к востоку от нее, нежели к Западной Европе. Названные три равнины вместе с возвышенностями, отделяющими их друг от друга (Уральские горы и так называемый «Арало-Иртышский» водораздел) и окаймляющими их с востока, юго-востока и юга (горы русского Дальнего Востока, Восточной Сибири, Средней Азии, Персии, Кавказа, Малой Азии), представляют собой особый мир, единый в себе и географически, отличный как от стран, лежа­щих к западу, так и от стран, лежащих к юго-востоку и югу от него. Если первым приурочить имя «ЕВРО­ПЫ», а ко вторым — имя «АЗИИ», названному только что миру, как среднему и посредующему будет прили­чествовать имя «ЕВРАЗИИ»... Но при этом Савицкий подчеркивает, что необ­ходимость различать в основном массиве земли Ста­рого Света не два, а три материка, не является «откры­тием» евразийцев. Эти мысли уже высказывались русскими географами, в частности В. И. Ламанским. Евразийцы же «обостряли формулировку» и дали но­вому «вновь увиденному материку» новое имя.

В частности, Н. С. Тру­бецкой указывает, что территория Евразии может быть определена следующей схемой: существует длинная, более или менее непрерывная полоса безлесых равнин и плоскогорий, тянущаяся почти от Тихого океана до устья Дуная. Эту полосу можно назвать системой степи. С се­вера она окаймлена широкой полосой лесов, за которой идет полоса тундр. С юга система степи окаймлена горными хребтами. Таким образом, имеются четыре тяну­щихся с Запада на Восток параллельные полосы: тундро­вая, лесная, степная, горная. В меридиалъном направле­нии все они пересекаются с системой рек.

Этой же точки зрения придерживается Г. В. Вер­надский, разделивший территорию Евразии на четыре почвенно-климатические зоны: безлесую тундру, лесную зону, степную зону и безлесые пустыни. По его мне­нию, размещение этих зон по параллелям «в значитель­ной мере обусловило собою направление движения кочевавших племен Евразии».

Такое расположение зон, «соотношение лесной и степной зоны», способствовало миграционным про­цессам, постепенному перемещению русского насе­ления на восток. Экстенсивное земледелие вело к бы­строму оскудению лесных пространств и почвы, и зем­ледельцам приходилось переходить на новое место.

Еще одну особенность географического положения Евразии указал П. Савицкий в статье «Континент-оке­ан». Внешние очертания Евразии характеризуются отсутствием выхода к открытому морю и отсутствием изорванности береговой линии. Поэтому она, наряду с Канадой, является самой континентальной.

Географические детерминанты, по утверждению евразийцев, не являются прямым геоприродным обо­снованием каких-либо административно-политических границ, они носят рукотворный, исторический харак­тер. Но изучать их обязательно нужно на уровне меж­дисциплинарных исследований.

Одной из таких междисциплинарных дисциплин, по мнению П. Н. Савицкого, должна быть синтетичес­кая дисциплина— «теософия», изучающая «спаян­ность» территории России-Евразии, исторические судь­бы ее народов, естественную их совместимость и пре­емственность. Таким образом, естественно выходили на своеобразную интерпретацию истории.

Будучи историками, многие евразийцы предложили свою трактовку русской истории, связывая ее с влия­нием окружающей географической среды. Наиболее адекватно евразийскую историческую концепцию изложил Г. В. Вернадский. Исходная методологическая посылка его во взглядах на историю следующая: «Каждая народность оказывает психическое и физическое давление на окружающую этническую и географичес­кую среду. Создание народом государства и усвоение им территории зависит от силы этого давления и от силы этого сопротивления, которое это давление встре­чает» . Исходя из этого, русскую историю он рассматривает через призму «соотношения между лесом и степью», употребляя «эти понятия не в почвен-но-ботаническом их значении, а в совокупности их природного и историко-культурного значения» и выделяет пять периодов русской истории;

Первый период— с древнейших времен до смер­ти Святослава Игоревича в 972 г. Это период объеди­нения леса и степи для использования выгод обмена их природными богатствами.

Второй период — с 972 г. до нашествия Батыя на Русь в 1238 г. Это период борьбы между лесом и степью.

Третий период — с 1238 г. до основания зависимо­го от Москвы Касимовского татарского царства в 1452 г. Это период победы степи над лесом.

Четвертый период — 1452 — 1696 гг. — распадение Золотоордынской державы, возвышение Москвы, ко­гда «русский север» наступает на «монголо-турецкий юг и восток». Это период завоевания Казани, Астра­хани, Сибири и Дона, т. е. есть победа леса над степью.

Пятый период— распространение «Российского государства почти до естественных пределов Евразии». Это период объединения леса и степи «в отношении хозяйственно-колонизационном». Евразийцы переосмыслили ряд устоявшихся по­ложений традиционных исторических представлений. В частности, они не согласились считать Россию «отста­лой», «периферийной» страной, основная миссия кото­рой — служить сдерживающим препятствием дикому нашествию с Востока. Россия — самостоятельная, пол­ноценная страна, утверждали они, с полноценными отношениями с другими народами, населяющими евра­зийское пространство.

Вторая историческая новация евразийцев носила шокирующий характер. Они предложили переосмыс­лить «монголо-татарское иго» и последующее госу­дарственное строительство Российской империи. Эта точка зрения изложена в работе Н. С. Трубецкого «Наследие Чингисхана. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока» (1925). В ней говорится, что Киев­ская Русь не есть та основа, на которой выросло Рус­ское государство — Россия-Евразия. Киевская Русь — это сумма княжеств, управляемая князьями варяжских династий, пишет Н. С. Трубецкой, и расположены они в бассейнах трех рек, которые почти непрерывной лини­ей соединяют Балтийское и Черное моря. Географичес­кая его сущность — «путь из варяг в греки».

В то же время на территории нынешней России (Российской империи или СССР ) существовали: госу­дарство Хазарское (в низовьях Волги и на Дону) и Болгарское (в среднем течении Волги и по Каме). Эти государства существовали одновременно с Киевской Русью, были политически и хозяйственно едва ли не сильнее ее. При этом господства на евразийской тер­ритории никто из них достичь не мог, ибо на пути этих оседлых, земледельческих, привязанных к тому или иному руслу, государств лежала полоса степи, где хозяйничали воинственные кочевники.

По этим причинам из Киевской Руси и не могло развиться никакого мощного государства. Киевская Русь не могла ни расширить своей территории, ни увеличить свою внутреннюю государственную мощь, ибо будучи естественно прикреплена к известной реч­ной системе, она в то же время не могла вполне овла­деть всей этой системой до конца: нижняя, самая важ­ная часть этой системы, пролегающая по степи, всегда оставалась под ударами степных кочевников-печене­гов, половцев и др. Киевской Руси оставалось только разлагаться и дробиться на мелкие княжества.

«Всякое государство жизнеспособно только тогда, когда может осуществлять те задачи, которые ставит ему географическая природа его территории», делает вывод Н. С. Трубецкой. Географическим «заданием» Киевс­кой Руси было осуществление товарообмена между Бал­тикой и Черным морем. В силу указанных причин это было невыполнимо, а Киевская Русь нежизнеспособна. Из все­го этого, считает Трубецкой, становится проблематичной точка зрения о приращении Руси Киевской Русью.

Решая этот вопрос, евразийцы советуют обратиться к карте, где хорошо прослеживается, что почти вся территория России некогда составляла часть монгольской монархии Чингисхана. Однако между Россией и монар­хией Чингисхана евразийцы знак равенства не ставят. В монархию Чингисхана входила почти вся Азия, а меж­ду тем Россия не есть Азия. Как пишет Н. С. Трубецкой «Россия есть лишь часть монархии Чингисхана» . Она определяется особыми географическими ус­ловиями, отделяющими ее от остальных частей чингисхановой монархии . Это вышеупомянутое полосное рас­положение географических зон.

Трубецкой не подвергает сомнению, что вторжение войск Чингисхана на Русь было тяжелым потрясением. Но в этом процессе он обнаруживал положительную сторону тоже, поскольку считал, что монгольский тип организации власти способствовал созданию мощного Московского царства, легшего в основу будущей Рос­сийской империи. «Монголы, —отмечал Трубецкой, — формировали историческую задачу Евразии, положив начало ее политическому единству и основам ее поли­тического строя».

Историческая неправота Трубецкого очевидна, поскольку монгольский идеал государственности от­нюдь не выходил за рамки удельно-вечевой системы, поэтому никакое оплодотворение его византизмом было невозможно. «Византизм означал цезарепапизм, т. е. абсолютную концентрацию в руках светского прави­теля мирской и духовной власти. После христианиза­ции Руси первыми подобной установки придержива­лись киевские князья. От них и вели свою родослов­ную московские государи. В империи Чингисхана вообще не существовало государственной религии, там все веры были равны. Так что Москве от монголов перенимать было нечего: все необходимое она находи­ла в своей «собственной античности»  — древнекиевских временах, к которым и восходило ее политическое бытие. Не понимать (а тем более не знать) Трубецкой этого не мог, однако «евразийский соблазн (Г. В. Флоровский) заставлял его упорно отказываться от бесспорных исторических фактов». (ЗамалеевА. Ф. Курс истории русской философии. М,, 1995. С. 157).

Географические и исторические представления евразийцев повлияли на их культурологические взгля­ды, в которые они внесли новые положения о связи культуры с «месторазвитием». Вот их аргумент: «Единственные условия равнинной Евразии, ее почва и особенно степная полоса, по которой распространилась русская народность, определяют хозяйственно-соци­альные процессы евразийской культуры. Все это воз­вращает нас к основным чертам евразийского психо­логического уклада, к осознанию ограниченности со­циально-политической жизни и ее связи с природой, к «материковому» размаху, к «русской широте» и к из­вестной условности исторически устоявшихся форм, к «материковому» национальному самосознанию в без­граничности, которое для европеизированного взгляда часто кажется отсутствием патриотизма, т. е. патрио­тизма европейского». Евразийцы считают, что в русской культуре сочетаются европей­ские и азиатские элементы, что она прочно связана с миром азиатских культур. В результате она становится представительницей не только европейской, но и не­европейской культуры.

Глава II. Философский смысл концепции Евразийства.

2.1. Евразийские модели развития.

Еще один аспект философии евразийства за­ключается в отрицании «абсолютности» западноев­ропейской культуры, являющейся якобы вершиной культурной эволюции мира. Европейской «общече­ловеческой» культуре евразийцы противопоставили тезис об относительности многих установок «евро­пейского» сознания. Деление народов на «культурные», «малокультурные», «некультурные» и «дикие» не вы­держивает критики и является надуманным. Н. С. Тру­бецкой в работе «Европа и человечество» (1920 г., под­верг критике аргументы такого противопоставления:

Итак, «большая или меньшая сложность ничего не говорит о степени совершенства культуры. Эволюция так же часто идет в сторону упрощения, как в сторону усложнения. Поэтому степень сложности никак не может служить мерилом прогресса. Европейцы пре­красно понимают это и применяют это мерило только тогда, когда оно удобно для их целей самовосхваления». И далее необходимо понять:

— «что европейская культура не есть нечто абсо­лютное, не есть культура всего человечества, а лишь создание ограниченной и определенной этнической или этнографической группы народов, имевших общую историю;

— что только для этой определенной группы наро­дов, создавших ее, европейская культура обязательна;

— что она ничем не совершеннее, не «выше» вся­кой другой, ибо «высших» и «низших» культур и наро­дов вообще нет, а есть лишь культуры и народы более или менее похожие друг на друга». Отрицая культурный европоцентризм, Н. С. Тру­бецкой и другие евразийцы утверждают взаимодей­ствие культур евразийских народов в тенденции суб­культурной интеграции, при устойчивой самоценности и самобытности каждого из них.

Евразийская концепция охватывает не все стороны российской действительности. Однако евразийцам нельзя отказать во внимании к ее современным про­блемам и будущему России-Евразии. Вот как об этом пишет Л. Н. Гумилев, разбирая евразийские идеи Н. С. Трубецкого: «Евразийство — это менее всего простая интерпретация исторических событий. Помимо анализа тогдашней национальной ситуации в Евразии СССР, автор предлагает модель будущего националь­ного устройства Евразии и пути следования к нему». Эта евразийская модель со­циального обустройства России утверждает построение общественной «системы государственно-частного хозяй­ства» (не являющейся «ни капитализмом, ни социализ­мом»), континентального федеративного государства, со­борную организацию хозяйства («хозяйнодержавия»), открытость к различным влияниям с одновременным со­хранением своей самобытности. Актуальной проблемой современности является также сохранение этнической и культурной целостности русской нации. Представи­тель позднего евразийства Л. Н. Гумилев считает, что «если Россия будет спасена, то только как евразийская держава и только через евразийство»,

Л. Н. Гумилеву принадлежит заслуга дальнейшей разработки евразийских идей, он создатель естест­венно-научной теории этногенеза, исследователь эт­нической истории особого географического региона — Великой Степи. Как и евразийцы, он был противником евроцентристского мифа о татаро-монгольском иге, об «извечной» борьбе леса и степи. Не борьба, а динами­ческие отношения с ясно выраженным чувством комплиментарности (уважения) существовали, по мнению Гумилева, между Русью и Степью.

В археологических экспедициях 1959—1964гг. на Нижней Волге он собрал богатый материал, позволивший ему сформулировать теорию этногенеза, в которой вы­являлась связь природных условий и этноса. Эта теория была изложена в книге «Этногенез и биосфера земли». В ней несколь­ко ключевых положений. Гумилев утверждает, что этнос не только биологическое явление, но и социальное. Эт­нос необходимо считать «явлением географическим, все­гда связанным с вмещающим ландшафтом, который кор­мит адаптированный этнос» .

Второе положение Гумилева связано с определением видов энергии (трех), питающих биосферу земли и чело­века, как часть этой биосферы. Это энергия Солнца, это энергия распада внутри Земли радиоактивных элемен­тов и третий вид энергии — пучки энергии, приходящие из Солнечной системы, из Космоса. Приходят они более или менее редко, но не учитывать их тоже невозможно. «Мы живем не оторванными от всего мира, а внутри огромной галактики, которая тоже воздейсгвует на нас, как и все другие факторы, определяющие развитие био­сферы». Источником исторического твор­чества является биохимическая энергия живого вещества биосферы. Люди различаются, считает Гумилев, по коли­честву биохимической энергии, которую они способны устойчиво извлекать из внешней среды.

Третье положение — анализ этнической структуры или «иерархической соподчиненности субэтнических групп». В этносе Гумилев выделяет три типа людей:

«гармоничные люди», обладающие достаточным количеством энергии для приспособления к окру­жающему миру;

«субпассионарии», не имеющие достаточной энер­гии, чтобы поддерживать бытовую устроенность;

«пассионарии», обладающие избытком биохими­ческой энергии, которую они обращают на творческое переустройство действительности.

Преобладание одного из этих типов определяет уровень пассионарности — основа этногенеза. На не­го влияют также особенности географической среды, культурной традиции и этнического окружения.

— Многим евразийство обязано В.И. Ламанскому, который впер­вые выдвинул гипотезу о существовании наряду с Евро­пой и Азией особого материка, их соединяющего, конти­нентальной Евразии, к которой принадлежит Россия.

Парадоксальным образом одним из предшественни­ков евразийства является и В.Соловьев, который уже в ранней сво­ей работе «Три силы» попытался представить славян­ство (и прежде всего Россию) в качестве медиативного фактора мировой истории, снимающего в себе проти­воположности Запада и Востока. Отвергая государственный и религиозный деспотизм, подавляющий индивидуальность, как нега­тивное порождение Востока и безоглядный индивиду­ализм и эгоизм Запада, ведущий к «войне всех против всех», Соловьев предполагал, что Россия выступит в ка­честве «третьей силы» всемирно-исторического развития, а русская культура сможет совместить соборный коллективизм и аскетичная самоотверженность Востока с творческой активно­стью и индивидуальной духовной свободой европеизи­рованной личности в рамках гармоничного «всеедин­ства», тем самым «примирив» идеи и принципы Восто­ка и Запада на пути к единому человечеству. Принимая концепцию западно-восточного синтеза и всемирного при­звания России и русской культуры, евразийство, однако, в отличие от Соловьева, не стремилось к созданию некоей культур­ной «равнодействующей», воссоздающей монистическое це­лое всемирной культуры. Картина мировой культуры, с т.зр. евразийства, принципиально плюралистична, многомерна, «мозаична»; миры национальных культур несводимы друг к дру­гу и как бы «параллельны». Общечеловеческая культура, одинаковая для всех народов, с т.зр. евразийства, в принципе не­возможна, а если бы и была возможна, то представляла бы собой либо систему удовлетворения чисто матери­альных потребностей при полном игнорировании по­требностей духовных, либо привела к навязыванию всем народам тех форм, которые соответствуют жизни лишь какой-либо одной «этнографической особи», т.е. стала бы сред­ством культурного обеднения, а не обогащения народов мира и человечества в целом.

Евразийство исходит из того, что «общечеловеческая цивилизация» и «космополитизм» есть «обман», исходящий из эго­центризма и порожденного им шовинизма романогерманских народов, полагающих свою культуру «высшей и совер­шеннейшей в мире» (Н. Трубецкой). На самом же деле представления о европеизме, космополитизме и обще­человеческом содержании западно-европейской культуры есть маски­ровка узкоэтнографического содержания соответствующих национальных культур или их общей суммы. Соответственно некрити­чески воспринятый и усвоенный европеизированными нероманогерманцами «европоцентризм» превращается в культурный «эксцентризм», т.е. оборачивается отка­зом от собственной культурной самобытности, ведет к культурному, нравственному и психологическому обеднению как отдельных личностей, так и целых народов. Отсюда апелляция евразийства к национализму как к способу культурного самопозна­ния и самоутверждения в мире нероманогерманских народов: долг каждого такого народа состоит в том, чтобы «по­знать самого себя» и «быть самим собой». Подобный, «истинный» национализм стремится к национальной самобытнос­ти, в то время как «ложный» национализм, диктуемый мелким тщеславием, представляет собой лишь потуги до­стичь сходства с «великими державами», особенно неле­пые в устах «малых народов» («самостийничество»). Так, народы, входящие в российскую Евразию, с т.зр. евразийства, сильны сво­им единством; потому им должен быть свойствен «общеевразийский национализм», а не «ложный» национализм «самостийности». Другие разновидности «ложного» наци­онализма — воинствующий шовинизм, основанный на отрицании равноценности народов и культур, на игнори­ровании соотнесенности всякой данной формы культуры с определенным этническим субъектом, его особым психическим складом; культурный консерватизм, искусственно отождествляющий национальную самобытность с культурными формами, уже когда-либо созданными в прошлом. Каждая из трех на­званных форм «ложного национализма» чревата каким-нибудь национально-культурным бедствием — денацио­нализацией культуры, утратой «чистоты расы» носителя­ми данной культуры, застоем и остановкой в культурно-историческом развитии.