Александр Ярославич Невский

   Выдвижение Александра из круга святых русских князей на ведущую позицию в имперском пантеоне самым тесным образом связано с биографией Петра Великого (1682–1725). При царе-реформаторе государственная по преимуществу интерпретация окончательно взяла верх над церковным образом. Александр Невский был адаптирован к новой, имперской, знаковой системе и встроен в нее. По воле Петра I все, включая и святого Александра Невского, призвано было служить росту государственного блага и общей пользы. Содержание образа Александра Невского определялось отныне не благородством правящей династии или святостью церкви, как это было еще в XVI–XVII вв. В императорском петербургском образе святой призван был служить отсылкой к личности и статусу царя и императора, к новой созданной столице Санкт-Петербургу и Российскому государству как империи.

     Нет ничего удивительного в том, что  Петр выбрал одним из центральных  исторических героев Александра Невского. Уже Иван IV, начавший борьбу за господство на Балтике нападением на Ливонию (1558), в оправдание такой политики ссылался на своего средневекового предшественника. Подобно ему и Петр во времена Северной войны со Швецией обосновывал свои претензии на территории вокруг Невы исторической границей между Новгородом и Швецией времен Александра Невского. При этом само по себе восстановление исторических границ едва ли было военной целью Петра. У него, однако, была возможность задним числом оправдать свое стремление к Балтийскому морю обращением к российской истории, давно поглотившей историю Новгорода. Петра I чествовали после взятия Ингерманландии, Карелии, Эстонии и Ливонии как завершителя дела Александра, уже в 1240 году побившего на Неве ненавистных шведов:

     Се, идеже Александр святый посея  малое семя, тебе превеликая угобзися нива. Где он трудился, да бы не безвестна была граница российская, ты престол российский тамо воздвигл еси¹ Официальная версия этой истории гласила, что остзейские провинции принадлежали шведской короне не по праву, и, вернув их, Петр лишь восстановил справедливость. В торжественной проповеди 23 ноября 1718 года Феофан Прокопович (с 1718 года епископ Псковский) провел параллель между Петром и Александром, который «при Неве… благословенным же оружием умертвив, смертоносного супостата, отродил Россию и сия ея члены, Ингрию, глаголю и Карелию, уже тогда отсещися имевшия, удержал и утвердил в теле отечества своего и, прозван был Александр Невский свидетельствует и доселе, яко Нева есть российская».²

     Вполне  понятно, таким образом, почему св. Александр  Невский был выбран покровителем Санкт-Петербурга, основанного в 1703 году в отвоеванном у Швеции устье реки Невы, а в 1711 году объявленного «царствующим градом» – резиденцией двора и правительства. Традиция небесного покровителя города, имеющая средиземноморские корни, уходящие в позднюю античность, впоследствии получила широкое распространение в городской культуре.³ Для того чтобы мощи покровителя города обрели достойное их святилище, Петр задумал основать в Санкт-Петербурге новый монастырь в честь Святой Троицы и Александра Невского. Существует мнение, что идея строительства монастыря возникла у Петра уже в 1704 году, одновременно с планами основания города.⁴ С уверенностью можно говорить лишь о том, что летом 1710 года, после решающей победы над Швецией под Полтавой (1709 год), царь отправился к устью Невы, чтобы определить место для будущего монастыря в честь «Живоначальныя Троицы и святого благоверного великого князя Александра Невского». Выбор пал на место впадения в Неву Черной (ныне Монастырской) речки, где, как считалось, Александр разбил шведов в 1240 году.⁵ Сегодня уже невозможно сказать, стала ли эта легенда причиной основания монастыря, или, наоборот, строительство монастыря повлекло за собой легенду. В действительности, указанная победа была одержана не там, где сегодня стоит монастырь, а в том месте, где в Неву впадает Ижора. Но не вызывает сомнения тщательно продуманное воскрешение genius loci – стремление Петра навсегда связать свои победы с победой Александра.

     Торжественное перенесение мощей из Рождественского  монастыря во Владимире в Санкт-Петербург стало первым официальным мероприятием культа Александра Невского, рассчитанным на широкий резонанс. В мае 1723 года Петр I издал указ, в котором распорядился о перенесении святых мощей.⁶ Планирование акции осуществлялось Святейшим синодом. Перенесение мощей было средневековым обычаем, посредством которого новый храм или город как бы вручался своему небесному покровителю. На этот раз обряд был важным шагом на пути «назначения» Александра небесным покровителем Санкт-Петербурга.

     Петр  I стремился объединить память об Александре Невском с памятью о себе и о собственных исторических заслугах. По этой причине 2 сентября 1724 года он отдал распоряжение Синоду издать указ о переносе празднования дня св. Александра с 23 ноября на 30 августа.⁷ С этих пор 30 августа должно было отмечаться не только как день победы Петра над Швецией, но и как день переноса мощей св. Александра в Петербург. Решение Петра было нацелено на смещение «агиографических координат» культа Александра Невского. Переместив саму могилу святого, Петр I хотел теперь передвинуть и день его поминовения в церковном календаре. Это был последний элемент символической трансформации, призванный объединить в историческом сознании потомков в единое целое победу Петра над шведами и славу Александра, а также включить в историю памяти о Невском решение императора перенести мощи святого на Неву. В торжественной проповеди 23 ноября 1718 года Феофан Прокопович назвал Петра «живым зерцалом»⁸ Александра. Против попыток интегрировать Александра в новую имперскую знаковую систему и сделать его инструментом личного культа Петра выступили консервативные круги. Протест защитников традиций против самовластного монаршего жеста, указавшего перенести гробницу Александра, выразился, например, в одной из легенд о перенесении мощей, распространенной как во Владимире, так и в Петербурге.⁹ Святой князь, говорится в легенде, не хотел переезжать в новую столицу. Когда гроб открыли в Петербурге, он оказался пуст, а останки были обнаружены на старом месте во Владимире. Тогда Петр вновь приказал перенести мощи, что опять не удалось. После троекратного повторения император открыл гроб, и из него вырвалось наружу высокое пламя. Тогда Петр запер раку, а ключ бросил в Неву. С тех пор неизвестно, где же находятся нетленные останки, в Петербурге или во Владимире.

     После смерти императора появились признаки слияния памяти о нем и Александре Невском. Указ Синода 1724 года о том, что отныне следует изображать Александра только в великокняжеских одеяниях, собственно, касался лишь иконописи. Но и мастера секулярных форм изобразительного искусства (портрета, исторической живописи и мозаики) ориентировались на новый иконографический канон. Художники, не связанные строго теологической теорией прообраза и копий, мало заботились о создании по возможности «аутентичного» или «исторического» изображения Александра Невского. Они и так не имели сведений ни о чертах его лица, ни о том, как выглядели в реальности плащ и снаряжение Новгородского князя или великого князя Владимирского. Тем более неудивительно, что в воображении «энциклопедиста» Михаила Васильевича Ломоносова (1711–1765) представление об Александре Невском слилось воедино с образом Петра Великого. Примером может служить мозаичный портрет, созданный этим решительным патриотом в 1757–1758 гг. в основанной им мастерской. Новгородский князь изображен здесь молодым человеком с длинными кудрями, усами и светло-голубых латах. Над правым плечом у него красный княжеский плащ с горностаевой оторочкой, скрепленной на груди брошью. На окруженной нимбом голове – императорская корона. Этот образ Александра Невского до деталей совпадает с сохранившимся портретом Петра, на котором царь-реформатор изображен в молодые годы. Ломоносов лишает средневекового русского князя бороды и наделяет его – согласно канону облачения правителя XVIII в. – пурпурным плащом и императорской короной. Кажется, художник позаимствовал даже черты лица Петра. Внешнее сходство обоих властителей соотносилось для Ломоносова с родством их исторических заслуг, свои соображения о которых он изложил в «Кратком российском летописце».¹⁰ Эта небольшая книжка, написанная ученым в 1760 году и содержащая краткий обзор всей российской истории, была чрезвычайно популярна и многократно переиздавалась в дальнейшем. До 1799 года наряду с «Синопсисом» 1674 года она была наиболее распространенным обзором истории Российском империи. Поскольку «Летописец» можно рассматривать и как «первый учебник по русской истории для школы», заданный в нем образ Александра должен был оказать существенное влияние на формирующуюся публику. «Летописец» был в первую очередь прославлением великого царя-реформатора Петра I. Его автор стремился содействовать формированию патриотического сознания у соотечественников. Как предшественник Петра Великого Александр Невский заслуживает славной памяти потомков в первую очередь благодаря своей победе над шведами:

     Александр Ярославич Невской, будучи на княжении новгородском, храбро побеждал шведов и ливонских немцев, напавших на Великий Новгород. По смерти отца своего призван в Орду, где Батый, удивясь его красоте, дородству и мужеству, с честию отпустил на великое княжение Владимирское, о котором меньшие его братья, Святослав и Михайло Ярославичи, между собою спорили. По четвертом хождении в Орду, на возвратном пути, постригшись, преставился.¹¹

     Ни  победа Александра на Чудском озере, ни его промонгольская политика не удостоились упоминания в краткой  записи Ломоносова. Примечательно, что  ученый не говорит ничего и о святости Александра. Невская победа полностью  вытеснила из памяти прочие его заслуги, Александр сливался воедино с Петром Великим и становился метафорой первого российского императора.

     Окончательное «присвоение» государством фигуры Александра Невского имело огромное значение для  двух российских императриц, Елизаветы (1741–1761) и Екатерины II (1762–1796). Как дочь царя-реформатора, так и бывшая принцесса Ангальт-Цербстская пытались использовать культ Александра Невского для повышения собственного авторитета. И вновь верному слуге государства Ломоносову удалось привести к общему знаменателю заслуги Александра Невского, Петра Первого и Елизаветы в одной надписи на серебряной раке для мощей святого покровителя города, созданной в 1746–1753 гг. на средства императрицы:

     Богу  Всемогущему и Его Угоднику, Благоверному и Великому князю Александру Невскому, Россов усердному защитнику, презревшему прещение мучителя, тварь боготворить повелевавшему, укротившему варварство на Востоке, низложившему зависть на Западе, по земном княжении в вечное царство преселенному в лето 1263, усердием Петра Великого на место древных и новых побед пренесенному 1724 года, Державнейшая Елисавета, отеческого ко святым почитания подражательница, к нему благочестием усердствуя, сию мужества и святости Его делами украшенную раку из первообретенного при Ея благословенной державе сребра сооружать благоволила в лето 1752.¹²

     Во  времена правления Екатерины  II завершилось строительство Александро-Невского монастыря.

     Городскому  небесному покровителю, защитнику  «царствующего града», вверялся не только Санкт-Петербург, но и вся Российская империя. С переносом останков в новую столицу Александр стал и небесным покровителем империи.¹³ Петр I, отказавшись от древней столицы и перенеся резиденцию на северо-западную окраину государства, провозгласив себя «всероссийским императором» и введя западные монархические регалии, определенно маркировал конец «Московского царства» и начало «Всероссийской империи». Ни традиционное представление о «Русской земле», ни идея священного происхождения династии не могли уже составить достаточное идеологическое обоснование новой империи.

     Образ Александра Невского в его петербургской  интерпретации указывал не только на личность Петра Великого, новую столицу  и империю, он символизировал и новое  представление о сущности монархии. Особенно четко прослеживается функция Александра Невского как проекции современного образа российского императора на примере его иконографии. Великий князь Владимирский сменил бармы и шапку Мономаха московского царя на пурпурный плащ и корону «императора всероссийского». Наглядным примером «нового платья короля» может служить картина кисти Григория Ивановича Угрюмова «Торжественный въезд Александра Невского в город Псков после одержанной им победы над немецкими рыцарями». Картина была написана в 1794 года по заказу Екатерины II для Троицкого собора Александро-Невской лавры. Как и Ломоносов, Угрюмов решил изобразить Александра молодым и безбородым. Не только плащ и корона указывают на этой картине на то, что Новгородский князь изображен здесь российским императором. Регалией христианского (западного) императора была и белая лошадь, на которой князь-победитель на картине въезжает в Псков. Выбор мотива был не в последнюю очередь продиктован именно этим обстоятельством. Александр въезжает в город как полководец-победитель после выигранной битвы во главе своего войска, его приветствуют народ, духовенство и музыканты. На заднем плане видны двое пленных, что еще более усиливает триумф Александра после битвы на Чудском озере.

     Изначально  почетный титул «император» в  Римской империи получал высший военачальник. Петр I, именовавшийся императором с 1721 года, позаимствовал новый образ правителя из римской модели. Регалии и церемонии внедряли в России имперскую традицию, равноправную с западным имперством. Петр был убежден, что «русский царь обязан своей властью не предписанным божеством традициям наследования, а своим подвигам на ратном поле».

     Александр должен был служить образцом своим  потомкам и всем подданным. Петр, стремившийся «пробудить в подданных сознание объективности государства и представление об отечестве, впервые в русской традиции понятийно отделенном от правителя», планировал создание российского ордена, который носил бы имя Александра Невского. Император задумал этот знак отличия по аналогии с французским военным орденом Святого Людовика, однако не успел осуществить свой проект. Орден был учрежден непосредственно после смерти Петра его женой Екатериной I, поводом стала свадьба из дочери Анны и герцога Голштейн-Готторпского Карла Фридриха 21 мая 1725 года. Изображение Невского на центральном медальоне орденского креста могло бы послужить образцом для исторического полотна Угрюмова. Здесь изображен молодой, безбородый князь в императорской мантии на скачущем галопом белом коне.¹⁴ С небес к нему протягивается благословляющая рука, что свидетельствует о том, что использование сакрального символа для секулярной цели не обязательно означает утрату им сакрального статуса.

     Первыми кавалерами ордена Александра Невского стали герцог Карл-Фридрих Голштейн-Готторпский, сама императрица Екатерина I, многочисленные высшие российские сановники, а также представители европейских правящих домов, среди них – члены немецких и шведских фамилий. Орден, в отличие от французского военного ордена Св. Людовика, являлся наградой за преданность государю и заслуги перед Отечеством. Во внутренней политике орден был средством укрепить связь подданных с абсолютной монархией, во внешней – поощрить готовность политических партнеров к сотрудничеству. Согласно Орденскому статуту 1797 года, он был наградой «За Труды и Отечество», т.е. за личные заслуги и труды на благо Российского государства, а не за военные подвиги.¹⁵ Этим имперский орден Александра Невского отличался и от одноименного советского ордена, учрежденного в 1942 году, которым награждались командиры Красной армии за выдающиеся военные подвиги во время Великой Отечественной войны.¹⁶ В памяти кавалеров первого ордена Александра Невского его фигура не должна была оставаться примером батальных заслуг.

     Эпоха просвещенного абсолютизма поставила  новые задачи перед историописанием. Наследницы Петра обнаружили, что отечественная история может быть запасом примеров из прошлого и средством взращивания патриотизма подданных. Облаченная в одеяния официальной исторической доктрины, отечественная история призвана была выдвигать особенно достойных и прославленных персонажей «собственного» прошлого в качестве примеров государственной верности и деятельности на пользу государства и таким образом повысить лояльность подданных. Отечественная история служила воспитанию подданных, прежде всего молодежи, как преданных и полезных услуг государства. Этой целью объясняется и государственный заказ на создание отечественной историографии, что привело, например, к основанию специального отделения Академии наук в Петербурге. Основы современной российской историографии в Академии закладывали иностранные, прежде всего немецкие, ученые. История оказалась нужной для государственной пользы. Следовательно, «истинная» интерпретация исторических событий неизбежно оказывалась государственной монополией. Придворному историографу вменялось в обязанность устанавливать официальный взгляд на прошлое. Первым этот пост занял в 1748 году Герард Фридрих Миллер, в 1768 году его сменил Михаил Михайлович Щербатов, а в 1803 году это место получил Николай Михайлович Карамзин. В конце XVIII в., при Екатерине Великой, идея Петра I – о создании у нового поколения государственных слуг такого представления о государстве, которое было бы основано на «собственной» истории и не связано с конкретным правителем», – получила воплощение с учреждением государственных школ и принесла первые плоды в начале XIX века.

     Замечательно, что первая светская биография Александра Невского вышла из-под пера немецкого  историка, члена Академии Герарда  Фридриха Миллера. Его «Жизнь святого  Александра Невского» (часть «Собрания русской истории») увидела свет в 1732 году на немецком языке в Петербурге.¹⁷ Миллер, опиравшийся в описании жизни Александра более всего на «Степенную книгу», впервые привлек к работе другие источники, такие как шведские и ливонские хроники или сборники папских документов. Другим новшеством был тот факт, что историк приступил к биографии Александра с научными претензиями. Занимаясь критикой источников, Миллер тем не менее считал аутентичными все добавления об Александре в «Степенной книге», в основе которых лежало Житие святого. Кроме того, Миллер едва ли учитывал специфические особенности Жития как источника. Он оставлял сообщения Жития без изменений, опуская лишь сообщения о чудесах, указывая только: «…говорят, что так и случилось». Неожиданным выглядит тезис немецкого историка о том, что в 1240 году слабостью Руси стремился воспользоваться не шведский король, а гроссмейстер «новосозданного в соседней Лифляндии рыцарского ордена»:

     Прослышав, что пришедшие с другой стороны татары уже несколько лет тому назад обложили данью русское царство и ослабили его, отчасти из зависти, а отчасти в надежде на бессилие русского царства, соблазнился приобрести во владение Ордена оставшуюся часть России и после разорения престольного града Новгорода захватить в плен князя Александра.¹⁸

     По  мнению Миллера, в устье Ижоры  пришвартовались корабли Тевтонского  ордена. Они лишь пользовались поддержкой соединений шведского короля. По его  словам, не приходится сомневаться в достоверности этого рассказа об экспедиции, невзирая даже на молчание шведских и лифляндских историописателей, поскольку неизвестный автор утверждает, будто узнал обо всех обстоятельствах ее из собственных уст великого князя Александра.¹⁹

     В изложении Миллера главным противником  Новгородского князя оказываются «немецкие рыцари», которые, потерпев поражение на Неве, направились далее на Псков (Плесков) и подожгли город, «не пощадив даже храмов Божиих и пленив каждого, кто избежал смерти от меча».²⁰ По Миллеру, уже непосредственно после смерти своего отца Александр Невский стал его наследником на великокняжеском престоле. Интриги Новгородского князя против собственного брата Андрея и союз с монголами при подчинении Новгорода остаются вне картины мира биографа. Подробно рассмотрев также «восточную политику» папской курии, Миллер приходит к выводу:

     Неизвестно  доподлинно, искал ли тогдашний Папа Римский объединения греческой  и римской церквей или даже требовал, чтобы великий князь  со всеми подданными перешел в  римско-католическое богослужение. Одно лишь очевидно, что великий князь в полной мере отразил все намерения прибывших тогда папских легатов и ни в коем случае не собирался терпеть от них поучения.²¹

     Как и в случае Невской битвы, Миллер не смущается тем, что описанию папского посольства в «Степенной книге» не имеется подтверждений в римских хрониках. В своей краткой биографии Александра Миллер стилизует Невского как благочестивого, добродетельного, смелого и победоносного князя, включенного русской церковью «среди прочих… в число святых».²² О нём напоминает и основание монастыря Петром Великим и учреждение ордена Екатериной I.

     Начало  русской научной историографии  ознаменовано двумя монументальными  компилятивными трудами XVIII в.: «Историей Российской» Василия Никитича Татищева (опубликована в 1768−1848 гг.) и «Историей Российской от древнейших времен» князя Михаила Михайловича Щербатова (опубликована в 1770−1790 гг.).²³ В обоих трудах сведения об Александре Невском по-прежнему расположены согласно летописной традиции, когда сообщения о разных по содержанию событиях перечисляются во временной последовательности. Обоих историков, проявивших большую основательность при обобщении всех имеющихся летописей, можно считать родоначальниками научного диалога о российской истории вообще и об Александре Невском в частности. Серьезные усилия по сбору всей сохранившейся информации об этой личности были предприняты в труде Татищева (1686−1750). Татищев живо интересовался «темными сторонами» биографии Александра. Он был первым историком, критически оценившим получение Александром великого княжения во Владимире. Описывая события 1252г., он дает понять, что Александр, воспользовавшись монгольской помощью, сместил с великокняжеского престола своего брата и конкурента Андрея из личных политических мотивов.

     Безжалостно описанное Татищевым принуждение Новгорода выплачивать дань монголам (1257/1259) показывает национального святого не в лучшем свете.²⁴

     Татищев «начал освобождаться от патриотического  пыла и следовать, временами бессознательно, мудрому совету Шлецера − придерживаться исторической правды без политического, национального или религиозного уклона». Поэтому его «История» может рассматриваться как начало самостоятельного научного диалога об Александре Невском с еще большими основаниями, чем статья Миллера. Сообщения о чудесах, указание на святость князей и прочие приметы ненаучного спора полностью отсутствуют в его описании деятельности Александра, как, впрочем, и в характеристиках, данных Татищевым другим князьям.²⁵

     По  мнению Татищева, не Божественная воля, а дела выдающихся личностей направляют ход истории. Историческая личность получает под этим новым, просвещенным взглядом свободу отвечать за свои поступки.

     Князь Михаил Михайлович Щербатов (1733−1790) опирался при создании своей истории России на труды Татищева. Он пошел дальше своего предшественника по пути освобождения от языка источников и стал первым современным русским историком, привнесшим в историю об Александре Невском собственные объяснения. Для Щербатова ключом к пониманию хода истории были характеры исторических деятелей. Александр Невский, с его точки зрения, был храбр на брани…тверд в предприятиях… любитель правосудия, наневистник всякого междоусобия, истинный друг своим ближним… и отец своим подданным… и на конец толь великую имел мудрость в правлении.²⁶

     Внутренним  стимулом, запрещающим Александру поклясться монгольским идолам, у Щербатова оказывается уже не «вера», а «совесть». Такая секуляризация фигуры Александра симптоматична для научного мышления XVIII века.

     В основе интерпретации Щербатовым российской истории лежит представление о непрекращающемся историческом развитии от средневековой Руси к современной Российской империи. При этом историк переносит современную государственную терминологию на события XIII в. Тевтонский орден, Швеция и Литва в его тексте боролись против «войска российского», возглавляемого Александром и другими «князьями российскими». Жителей страны, великим князем которой является Александр («страна Российская», или «Россия»), он называет «россиянами». Противники Александра, которых он видит прежде всего в гроссмейстерах Тевтонского ордена, были для него

     малых качеств люди, в коих зависть к  преимуществам других место добродетели  наполняет, мнят озлобление себе в хвале  других находить и, чувствуя собственные  свои недостатки, желали бы всех превосходящих себя людей истребить, дабы тем себе некоторое достоинство придать. Таков конечно был внутренно Герман Салц, гроссмейстер Тевтонского ордена и Герман Фалк, орденмейстер Лифляндских Меченосных рыцарей…²⁷

     Щербатов  уже учитывает начавшееся в XVIII в. усиление в понятии «немец» значения «говорящий на немецком языке», различая в описании групп врагов «немецкого» и «шведского» «воинства». Представители Тевтонского ордена называются у него или «немцами», или «лифляндскими рыцарями». Неуверенность в том, кто именно имеется в виду под словом «немец» в средневековых источниках, могла стать причиной, по которой Щербатов, как и Миллер, предположил, что в 1240 году на Новгородскую землю напал орден, а не Швеция.

     Труд  придворного историографа Щербатова, при всей его терминологической неточности, стремился представить жизнь Александра объективно, детально и дифференцированно. Фантастические или религиозные объяснения истории отметались. Сообщения о чудесах появляются в этом тексте только для поддержки рационального объяснения описанных событий («естественным образом»). Кроме того, Щербатов не отказывается от критических замечаний о личности Александра или роли православной церкви, бывшей, по его мнению, важным инструментом поддержания монгольского владычества.

     Изображение Александра Невского в научном споре во многом отклоняется от «официального», имперского или панегирического образа князя. Все это, вероятно, побудило Екатерину II в последней трети XVIII в., когда она лично занялась отечественной историей, дать свою трактовку и фигуры Александра Невского.

     Хотя  в распоряжении Екатерины были тексты обоих историков, образ Александра Невского в «Записках» в некоторых  аспектах очень четко отличается от интерпретации предшественников. В произведении Екатерины не было места критическому взгляду на «любимого героя российской императрицы». По ее версии, предотвращенное Александром нападение на Новгород планировал не Тевтонский орден, а Швеция («Готы и Свеи») − эта концепция абсолютно укладывается в рамки требований петербургского городского текста.²⁸

     Екатерина, сама перешедшая в православие из лютеранства, намного сильнее Татищева или Щербатова подчеркивает правоверие Александра.

     В теологическом диспуте с папскими посланниками она решительно заявляет о своей преданности «греко-российской церкви». Его подданные также охвачены любовью к отечеству и православию. Если у Татищева воины Невского еще говорят перед битвой на льду: «Се, княже господне, ныне нам приспе время положити главы своя за тя и за свою отчину»,²⁹ то в екатерининской версии для них пришло «время положити главы своя за тя и за всю отчину и православие».³⁰

     Сравнивая этот пассаж с соответствующим местом в первой редакции Жития («Повести») − «О, княже наш честный! Ныне приспе время нам положити главы  своя за тя», − можно заметить, что в обоих текстах XVIII в. (Татищева и Екатерины) появляется мотив «отчины-отечества», за которое готовы бороться воины. Этот мотив можно интерпретировать как признак феномена Ледового побоища, как защиты государства, не связанного с монархом, и нарождающегося в XVIII в. российского государственного патриотизма.

     Подобно Татищеву и Щербатову, Екатерина  придерживается модерного принципа описания врага. Швеция, «ливонские рыцари», литовцы или монголы, в отличие  от редакций Жития московского периода, не называются больше безбожниками или язычниками. Описание конфликта между ними и Александром выдержано в трезвом и дистанцированном стиле. В этом, с одной стороны, выразилось просветительское понимание истории, согласно которому войны являются не выражением вселенской борьбы «добра и зла», как ранее, но результатом земных политических конфликтов. 

     §3.Официоз и научные интерпретации (XIX – начало ХХ в.). 

     Начало  научного осмысления отечественной  истории совпало в России в  XVIII веке с «открытием» русского языка, русской культуры и русского «народа».

     «Что  Библия для Христиан, то история  для народов».³¹ Эти слова принадлежат Николаю Михайловичу Карамзину (1766−1826), провозглашенному Пушкиным «Колумбом» российской истории. В соответствии с этой аналогией Карамзин видел свою миссию в создании «Священного писания» русского народа. В 1803 году, став придворным историографом, он принялся за работу, призванную заполнить болезненную лакуну, которой стало, по его мнению, в начале XIX в. отсутствие полного изложения русской истории. «История государства Российского», увидевшая свет в 1816−1829 гг., имела огромный успех у публики. Уже первое издание в количестве 3000 экземпляров было распродано в течение месяца. До 1853 года состоялось пять переизданий. Исторический труд Карамзина относится к самым влиятельным книгам XIX в. Его успех стал частью того феномена, который Ханс Лемберг назвал «временем расцвета русского национализма». Эта патриотическая волна начала столетия были вызвана победой в Отечественной войне 1812 года и европейским триумфом над Наполеоном. Труд Карамзина восполнял потребность его читателей в национально-патриотическом созидании. Карамзин был убежден в том, что для настоящей любви к отечеству требуется знание того, что любишь, и, следовательно, его истории.³² Сущность государства и его история были для Карамзина почти равнозначны.

     Карамзин  описывает биографию Александра, как будто он сам и его читатель непосредственно присутствовали при  этом: «Урон с нашей стороны  был едва заметен, и сия достопамятная битва, обрадовав тогда все наше горестное отечество, дала Александру славное прозвание Невского. И в битве на льду Чудского озера участвовали «наши ряды» и «наши всадники», боровшиеся против ордена: «…400 Рыцарей пали от наших мечей». Благодаря заступничеству Александра за отечество во время последней поездки в Золотую Орду, «хан согласился также не требовать от нас войска».³³ Подобная авторская манера создает воображаемое, трансисторическое сообщество, включающее автора, описанных в тексте героев и читателей, которые должны почувствовать, что происшествия Средних веков имеют непосредственное отношение к их собственной жизни.