Библия как литература

САНКТ-ПЕРБУРГСКИЙ ХРИСТИАНСКИЙ УНИВЕРСИТ

Программа «Магистр Богословия»

Курсовая работа

Библия как литература

Преподаватель:

Негров  д.н.

Выполнил студент:

Захарченко В.П.

Санкт-Петербург 2006

ВВЕДЕНИЕ

«Мы переживаем время «бархатной революции» в библеистике. Ее движущая сила – убежденность в том, что Библия – литературное произведение…» Так начинает свою книгу «Библия как памятник художественной литературы» Лиланд Райкен (Райкен, 2002, с. 11) . Эта работа была написана в первой половине 80-х годов прошлого столетия, и весьма точно отображает тенденции в научной интерпретации Писания в наше время. Маятник  герменевтики основательно качнулся от структуры к семантике. При должном уважении к структурному анализу Текста, накопленном веками ярчайшими умами богословской мысли, мы сегодня наблюдаем тенденцию всякую структурную единицу Писания рассматривать не иначе как в рамках синтеза целого.

С другой стороны, будучи студентом филологического факультета атеистического университета во второй половине 80-х годов, автор данной работы видел немалый интерес светского литературоведения  к Библии как художественному произведению. Принимая во внимание огромный потенциал теории светского литературоведения и методов анализа художественного текста, видится большое будущее в междисциплинарных связях теории и практики определения и анализа художественного текста с герменевтическими подходами современного богословия.

Сегодня нам надо признаться в наличии большей частью вопросов в этой области, нежели ответов на них. Наиболее глобальная проблематика содержится в вопросе о соотношении формы литературы и ее содержания применимо к библейскому тексту. Суть этой проблемы в том, что теория литературы все свои заключения строит на фундаментальном постулате о единстве формы и содержания литературного произведения. Две эти составляющие художественного произведения как частного случая искусства неотделимы друг от друга и находятся во взаимозависимых отношениях. Однако, при доминирующем отношении современных теологов к Библии как литературе, большинство (известных мне) готовы рассматривать литературную форму Библии отдельно от ее содержания. Здесь есть страх перед понятием художественного вымысла.

Цель данной работы – попытка свести вышеобозначенный конфликт к минимуму, оставив при этом Писанию весь Его авторитет как Слова Божьего.

1. БИЛИЯ КАК ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕКСТ.

А. Выраженность. Он зафиксирован в определенном теле и противостоит   внетекстовым структурам.

Б. Ограниченность. Не все знаки входят в его тело.

В. Структурность. Ему присуща внутренняя организация.

В этих рамках возможно говорить, что совокупность всех книг Библии есть тоже текст, поскольку он организован на синтагматическом уровне в структурное целое. Также рамки возможно поставить и отдельно взятой книге Библии. Однако, с точки зрения теории литературы мы не можем назвать текстом в рамках этого понятия отдельные внеконтекстуальные отрывки.

Литература как совокупность произведений словесного искусства, подлежащих чтению и изучению, явление неоднородное. Далеко не всякий субъект словесного искусства является художественным текстом.

1.2.1 Во-первых, формально организованный текст в виде законченного семантически целого не является гарантией художественности этого целого. То есть, например, не стоит считать художественным текстом некое зарифмованное сообщение. Мы по инерции готовы считать рифму признаком искусства, однако, это не самодостаточный признак. Иллюзию художественного текста псевдоискусство может достигать и другими формально организующими характеристиками – музыкальной организацией, использованием средств выражения образной речи и т.д. В этой связи было бы небезынтересно проанализировать многие христианские гимны и задаться вопросом, почему они не оказывают эстетического влияния на слушателя, в то время как Псалмы влияют на людей и оказываются источником вдохновения и для атеистического искусства.

Во-вторых, и об этом уже упомянуто выше, некое полисемантическое по свое природе утверждение, вовлекающее реципиента в дальнейшее моделирование картин мира или нравственно-этических утверждений, не оформленное внутренними структурными связями, также нельзя квалифицировать как художественный текст. Даже если мы имеем все три вида сообщения, характеризующие текст с точки зрения лингвистики – фактуальный (или фактологический), концептуальный и подтекстовый, формально мы не можем считать этот текст художественным, если он не содержит в себе единую авторскую структурную целостность. Связующими структурными единицами здесь следует считать не только, и даже не столько визуализированные соединительные единицы языка (такие, как союзы, частицы, собственно пунктуация и т.д.), сколько когезии, менее четко выраженные в ткани текста.  Когезии внутренне связывают текст и придают ему цельность не только в смысле единства сюжета и фабулы, но и в смысле единства цели текста. Наличие и богатство когезий1 определяет, если можно так выразиться, меру художественности текста. Эта характеристика художественного текста напрямую связана с его полисемантичностью.

1.2.2 Если мы всмотримся пристально в деление на требования к форме и требования к содержанию, то увидим совершенную искусственность такового. Деление осуществлено только лишь для удобства аргументации. На практике же единство формы и содержания является основополагающим условием существования художественного текста. У теории литературы, как у эстетики вообще есть фундамент – единство формы и содержания. (Лотман, 1998, с. 169) Русское литературоведение настаивает на диалектическом единстве формы и содержании. А.С. Бушмин ставит вопрос о том, возможно ли вообще расчленение, аналитическое исследование художественных единств? И отвечает, что содержание и форма не существуют раздельно. (Бушмин, 1969, с. 104). Это во многом стоит и надлежит назвать философиею. Мы видим у Гегеля: «Содержание есть ничто иное, как переход формы в содержание, и форма есть ничто иное, как переход содержания в форму» (Гегель, ПСС, т.1, 1930, с. 224)

 Г. Гадамер. писал: «Что мы называем произведением, является таковым лишь постольку, поскольку оно представляет собой смысловое целое».2

В отличие от рядового читателя критик – человек, обладающий способностью постоянно находиться в сфере целого. Миллионы людей, не посвященные в тайны критического мышления, читают Библию «критически» - то есть, пытаясь «разъять» текст на важные детали, нюансы, тонкости, обычно скрытые от «простодушных» читателей. Вот этот изощренный интерес к деталям они и склонны возводить в ранг специфического свойства профессиональной критики. Между тем симптом здесь принят за причину, - важнейшее отличие критики профессиональной от любительской – стойкая, всеохватная ориентация на целое. (Вайман С., 1987, с.171). Таким образом, надлежит сделать вывод, что при анализе художественного текста мы не можем дать адекватную авторскому замыслу, его цели интерпретацию произведения, если форму рассматриваем отдельно от содержания. Применимо к нашему герменевтическому полю Библии, у нас есть два возможных выхода: либо признать Библию сакральным нелитературным текстом, либо исходить из предпосылки того, что Библия является художественной литературой в классическом единстве формы и содержания.

Первому допущению мы можем ответить достаточно внятно, указав на общие попытки привлечь внимание к литературным параллелям Писания с современным ему окружением. На русский язык переведен труд Дэвида Ауни «Новый Завет и его литературное окружение». Автор представляет великолепное критическое исследование этого вопроса методом сопоставления литературных форм Нового Завета с литературными формами других дошедших до нас известных по времени и содержанию источников. Количество переработанного и систематизированного материала настолько велико, выводы настолько аргументированы и аккуратны, что опровергнуть литературную ценность Нового Завета после нее будет затруднительно.

Кроме этого русскому читателю доступна вышеупомянутая работа  Л. Райкена. Автор исследует именно художественную форму библейской литературы. При этом определяет понятие «литература» в рамках исследования не как беллетристику, а именно в узком понимании «художественной литературы» (Л. Райкен, 2002, с. 12). Позже мы еще вернемся к анализу этой книги.

Полезна также здесь будет ссылка на статью Вильяма Бердсли3

Разработка вопроса художественной ценности Ветхого Завета  представлена еще шире. Данная работа не ставит целью создание библиографии по теме, и если кто возьмется за этот труд, ему также предстоит столкнуться с великим множеством не только научной литературы, но и еще большим числом художественных произведений, вдохновленных ветхозаветными сюжетами,  их образами, их красотой.

Большинство упомянутой и неупомянутой литературы на эту тему разрабатывает тему стилистики, формальных признаков библейской литературы. В рамках данной работы есть попытка уделить адекватное внимание и содержанию.

1.2.3 Принимая во внимание нашу предпосылку о квалификации Библии как художественного произведения, мы должны исследовать и другие характеристики литературы как части искусства применимо к ней.

Важнейшим признаком художественной словесности следует считать полисемантичность. Часто в критике можно встретить другой термин – «многоплановость». Смысл этого явления в том, что художественное произведение невозможно пересказать нехудожественным языком. Л. Н. Толстой заявлял, что мог бы выразить идею романа «Анна Каренина» только написав весь роман еще раз. (Толстой Л.Н., 1953, с.168) Чем больше возможных толкований текста, тем глубже художественное значение и его долговечность. Текст, допускающий ограниченное число толкований, приближается к нехудожественному. (Лотман, 1998, с.78) Глядя на историю интерпретации Библии, стоит вслед вышеозначенному постулату признаться в определении Текста Библии как высокохудожественного произведения. Если бы у нас была возможность собрать все проповеди на определенный произвольно взятый отрывок Писания и сравнить многообразие его толкования, это стало бы видимым. Хотя существующая критическая Библейская литература сама по себе является веским доказательством тому.

Небиблейская художественная литература имитирует реальность. (Лотман, 1998, с. 69) Библейский художественный текст пытается передать реальность, существующую за пределами восприятия всуе, некую трансцендентную реальность духовного мира. Для ее моделирования тоже требуются художественные метод. Именно в силу своей инаковости многие понятия передаются  средствами художественной речи:  образами, тропами и т.д. Главное – понимать, что мир Библии – реален, он не моделируется как в светской литературе, моделируется лишь имманентность этого мира для передачи некоего сообщения читателю (слушателю). (ср. 2 Кор. 5:7)

Далее светское литературоведение актуализирует еще один признак. Важным свойством художественного поведения  (которого требует восприятие художественного произведения) является то, что практикующий его находится как бы в двух реальностях одновременно: погружение в переживание героев и события вызывают реакцию и мотивацию к неким поступкам, однако с другой стороны он ясно осознает, что этих поступков делать не надо. (Лотман, 1998, с. 75)

Принимая во внимание присутствие вымысла в светской художественной литературе, таковой текст вызывает нелогичное поведение. Происходит то, о чем писал Пушкин: «над вымыслом слезами обольюсь». Мы понимаем, что это вымысел, и лить слезы глупо, однако делаем это. Мы не считаем Библию вымыслом, однако применительно к Библии вопрос влияния текста на читателя имеет гораздо более широкий спектр, нежели простецовая мотивация типа «потому что это было на самом деле». Независимо оттого, был ли историчен эпизод принесения Авраамом Исаака в жертву или не был (автор данной работы считает должным указать на то, что верит именно в историчность вышеуказанной ситуации) – воздействие на читателя, эмоциональный отклик в подавляющем большинстве случаев не зависит от предпосылки читателя. Нравственный импульс сопереживания и устремления к добру, справедливости одинаков от встречи с Эдипом и Иовом.

Мы понимаем, что религиозный текст (и Библия как частный случай) имеют всегда на один план больше в этой связи. Он не предполагает и не намекает, а указывает явно на существование некоего основополагающего плана всего сюжета. Конечно, книга Иова – самая яркая иллюстрация тому. Лотман пишет: «Церковно-культовый текст строится по принципу многоярусной семантики».(Лотман, 1998, с.77) Одни и те же знаки несут на разных уровнях разное содержание. Мы лишь добавляем, что «обливаться слезами» нам приходится не над вымыслом, но реалиями настолько далеко отстоящими от нашего времени, и потому подернутые туманом «веков давно минувших лет», производящим поле отчуждения в объективном восприятии от субъекта.

1.2.4 Наконец, мы должны сказать об особом языке художественного произведения. Мы не говорим о языке как структурной системе фонетических, грамматических, пунктуационных и стилистических правил. Будем вслед за Фердинандом де Соссюром разграничивать «langue» и «parole». «Langue» остается неизменен, но при этом создается свое уникальное семантическое поле произведения. Применительно к Библии смотри статью Энтони Ч. Тизелтона. «Семантика и толкование Нового Завета» (Тизелтон Э., 2004, с. 83-121)

Никто из литературных критиков не справляется с задачей анализировать структуру языка художественного произведения отдельно от его содержания. «Язык художественного текста в своей сущности является определенной художественной моделью мира и в этом смысле всей своей структурой принадлежит «содержанию» - несет  информацию», - утверждает Лотман. (Лотман, 1998, с. 35) Выбор средства художественного выражения мысли автора – большая задача. Для автора «Слова о полку Игореве» действительно было важно сделать правильный выбор между тем, чтобы петь «по былинам сего времени» или «по замышлению Баяна». Подобная задача стояла перед Иисусом: как учить, лекцией или притчами.4 Теперь критика Библии также много времени уделяет определению жанров, типов, текста, параллелей с современными ему авторами. Почему? Потому что сам выбор художественной коммуникативной системы несет в себе определенную семантическую задачу.

Художественная литература говорит на своем языке, которая надстраивается над естественным языком. Литература использует естественный язык, но лишь для того, чтобы преобразовать его в свой вторичный язык. Автор создает уникальное поле синтагматических и парадигматических отношений слов, образов, понятий своего текста.

Новая герменевтика предприняла пристальное внимание к этой особенности библейского текста. Э. Тизелтон дает прекрасный анализ этого внимания, привлекая термин Фукса «Einuerstendnis» (Э.Ч. Тизелтон, 2004, с.381)

Задача читателя, таким образом, не только дешифровать текст, но и определить, на каком языке он закодирован. Так при интерпретации Библии реализуется неадекватный подход, если реципиент навязывает тексту свой код (мы используем термин «эйзегеза»). В этом случае с  художественным текстом обращаются как с нехудожественным.

Реципиент пытается воспринять текст по уже знакомым ему канонам, но убеждается в необходимости создания нового, неизвестного ему кода. Подобное случилось соавтором данной работы, когда он увлекся Достоевским. Стиснутый рамками марксистско-ленинской идеологии, совершенно случайно прочитал в критике XIX века о христианском мировоззрении автора. После прочтения Нового Завета при попытке применить к роману Достоевского другой шифр (христианскую нравственную философию) я получил абсолютно другое сообщение, которое во многом способствовало впоследствии принятию христианского понимания мирустройства за основу своей жизни.

Затем мы приходим к необходимости не только найти код, но и попытаться «поговорить» на этом языке, вовлечься в сотворчество, дабы совместно достигать цели автора в изменении читателя. Чего и ожидает от нас Библия. (Исаия 55:11)

Семантика текста ни в коем случае не должна сводиться к сумме ее структурных единиц. Как раз такая характеристика применима к нехудожественному тексту как определяющая.  Тогда что еще несет семантическую нагрузку в структуре художественного  текста? Те отношения, в которые вступают структурные единица. Надо признать, что не набор вещественных деталей, а набор отношений, который первичен в произведении искусства и составляет  его основу, его реальность.

Художественный прием – не материальный предмет текста, а отношение. Поэтому простое вычленение метафор, эпитетов, грамматических закономерностей, особенностей синтаксиса не есть анализ художественного  текста. Все это лишь инструментарий для истинного анализа отношений, связей. Художественное произведение, взятое как целое, больше суммы составляющих ее единиц. Даже бОльшее значение самих единиц имеют внутренние связи (когезии) этих единиц. Они несут немалую часть семантики текста. Лотман указывает: «… текст есть целостный знак, и все отдельные знаки общеязыкового текста  сведены в нем до уровня элементов знака». (Лотман, 1998, с.34)

 Важным представляется здесь  добавить, что эстетическая красота  и семантическая многоплановость  достигается не иерархическими  построениями, а внутриструктурными взаимопересекающимися смысловыми связями текста. Открывая Библию можно увидеть даже механистические попытки визуализировать такие связи через систему указаний на параллельные места. Однако понятно, что параллельные ссылки даже и не претендуют на создание законченной «карты» когезий Писания. Более того, как высокохудожественный текст, Слово Божье создает для каждого читателя свои неповторимые связи, удивительным образов даже и выходя за рамки текста, протягивая их к опыту личных переживаний и вступая в диалог с его мыслями, чаяниями, вопросами.

2. ОТНОШЕНИЕ АВТОРА И ЧИТАТЕЛЯ КАК СПОСОБ

ХУДОЖЕСТВЕННОЙ КОММУНИКАЦИИ.

2.1 Итак, что же такое художественный текст? Определение – сложная научная задача. Сама природа художественного текста плохо приемлет термины.  В таких условиях отсутствия твердого научного определения понятию художественного текста логически правомерно возникновение вопроса о целесообразности  соотнесения Библии с художественным текстом в рамках научного труда. Однако реальность дает нам факт существования тождественности художественного текста даже без введения этой данности в терминологическое поле.

Для большей научной чистоты попробуем подойти с другой стороны. В каких условиях возможен акт художественной коммуникации?

Ю. М. Лотман в своем фундаментальном труде (Лотман, 1998, с. 272) выделяет четыре возможности.

1. Писатель пишет, а читатель воспринимает произведение как художественное.

2. Писатель создает текст  не как произведение искусства, но читатель воспринимает его таковым.

3. Писатель создает художественный  текст, но читатель не может  отождествить его известными  ему эстетическими структурами  и воспринимает как нехудожественный.

4. Писатель и читатель  согласны с тем, что текст нехудожественный.

Подобная классификация актов художественной коммуникации представляется весьма разумной. Попробуем осмыслить сказанное в перспективе Библейского текста Первый и последний пункт кажутся более простыми, нежели соответственно второй и третий. Четвертый пункт самый тривиальный. Подобная форма коммуникации была и во многом остается наиболее желательной для протестантского консервативного церковного интерпретатора Библии. Она допускает наименьшую читательскую ответственность. Это отношение воплощается в пресловутом принципе «читай как написано». Вариативность интерпретаций Писания и, соответственно, читательского отзыва стремится к единице, религиозная свобода в рамках деноминации – к нулю. Задача толкования Библии сводится к поиску «модели» существования церкви и идеальной христианской жизни.

В первом варианте мы видим идеальные отношения между Автором и читателем. Но для понимания сего необходимо иметь теократическую креационистскую предпосылку, чего не было у Ю. Лотмана и других исследователей эстетики и собственно литературы плеяды советского литературоведения. В силу атеистических взглядов сакральные тексты Лотман относит ко второй парадигме отношений. Включая Библию.

И хотя здесь согласиться с Лотманом трудно, все же мы вынуждены констатировать наличие конфликта де-факто. Писал ли Моисей Тору как художественный текст? Точно мы не знаем, однако должны заметить, для нас как читателей сегодня  по большому счету не важно, считал ли бытописатель свой текст художественным, ибо мы тенденциозны в восприятии этого текста. Мы не можем не  принимать во внимание тот факт, что интерпретация Библии для принятия ее как инструкции к спасению неизбежно приводит либо к долгому доказательству наставляемому, что это  законодательный источник высшего авторитета, и никакой в нем полисемии нет,  либо к использованию эстетической ценности Писания как союзника при аппеляции к личности во всей ее полноте – разуму, чувствам, эмоциям. Второй путь представляется более эффективным.

Но при таком подходе мы лицом к лицу сталкиваемся с проблемой идентификации содержании Писания. Авторитет его уже подвергается сомнению в мире в связи с существованием авторского присутствия бытописателя в Тексте. Однако, это «противоречие» легко разрешимо. Оно возникает неизбежно у любого исследователя, исходящего из предпосылки отрицания Божественной природы библейского текста. 

Ю. Лотман, как представитель атеистической школы упускает из виду, что за всяким «творцом»  сакрального текста стоит собственно Творец. Чтобы точно сделать определение о намерении Автора, нам не хватает материала и совершенства инструментария. Однако, учитывая творческий потенциал Создателя, при помощи формальной логики, возможно допустить, что весь наш Мир как акт Его творчества есть произведение искусств.

2.2        При таком общем подходе и бытописатели с их авторским богословием могут быть сведены к «элементу знака», к части замысла Того, чье Имя должно быть помещено золотым тиснением на титульном листе Библии.

 Нам необходимо видеть материалы  творческого процесса писателя, управляемого Творцом, дабы тому уже творить. Здесь стоит вспомнить о чрезвычайно дорогом мне факте как параллели: величайшие русские мастера слова признавались, что на определенном этапе творчества их герои начинали жить своей жизнью. Происходило растождествление личности автора с личностью его творения. Так, Лев Толстой зашел в тупик с генезисом Андрея Болконского в романе «Война и мир». Сей персонаж обогнал в своем развитии весь сюжет романа, всех остальных героев, он стал «декабристом» за 13 лет до восстания Декабристов… Толстому «пришлось» убить его на войне. Бог, конечно, не может «упустить» контроль, однако допускает во всей полноте проявить как героям Писания, так и бытописателям бесценный дар – их личность, их свободу воли.

Большей частью в богословии представлен статичный портрет бытописателей, тогда как даже из текста (напр. Павла) уже следует наличие у него генезиса понимания христианства. Конечно, мы не в состоянии с высокой долей вероятности оценить творческий  путь евангелистов следствие недостаточности информации. За небольшими исключениями, мы не знаем, как авторам Нового Завета приходили те или иные мысли, были ли у них «черновики», однако классическое литературоведение помогает нам поставить эти вопросы для того, чтобы сия вводная была, по меньшей мере, учитываема при интерпретации произведений НЗ и ВЗ.  Также данная тема интересна и важна при определении значения термина «богодухновенности». А что, если природа богодухновенности и вдохновения поэтического творчества (муза посетила) не имеют кардинальных различий? Если «вдохновляюсь порывно и берусь за перо» Игоря Северянина – тот же путь создания шедевра, что прошел и Матфей, и Лука?

2.3 Если принимать вышесказанное утверждение об авторстве Автора как творца искусства за рабочую гипотезу, что делает данная работа, третья парадигма имеет большее право на определение типа художественной коммуникации Библии и ее читателя. Подобную ситуацию художественной коммуникации в рамках данного исследования логичнее отнести к отношениям Бог-Автор – читатель-интерпретатор. Бог творит в высшей степени высокохудожественный текст, поражающий своей глобальностью, его значение как частного случая Творения не умаляется от этого, ибо именно через это частное, выраженное в словесных формах, Автор больше всего открывает нам красоту и смысл общего – всего Творения. Сильная сторона Его метода донесения сообщения до человечества – апелляция к способности человека воспринимать художественный мир искусства – становится для нас слабой стороной. Принимая во внимание наличие бытописателя, которого направлял Бог,  у нас есть искушение воспринимать Книгу Бога как художественный вымысел. Мы помним, что художественный текст – есть моделирование некоего мира, его основным признаком следует считать правдоподобие (а не правдивость). И на определенном этапе апологеты Библии в лице Церкви поддались на провокацию и «решили» эту проблему кардинально. Повсеместно с тех пор актуализируется Писание как ПРАВОВОЙ документ, чтобы снять подозрение в неправдивости, тексту отказано в праве быть художественным. Впоследствии в эпоху бОльших вольностей в отношении к сознанию и действительности вообще, в эпоху модернизма, а более всего – постмодернизма интерес к художественной ценности Библии реабилитируется, однако он по большей части останавливается на признании художественности не СОДЕРЖАНИЯ, но стиля Писания. Современному богословию еще предстоит определить свое отношение к художественной ценности содержания Писания, к неразрывности и взаимопроникновению, в этой связи, формы и содержания, наконец, к существованию «двойных стандартов» при оценке светской и библейской художественной прозы.

2.4. Справедливости ради необходимо отметить недостаточную осведомленность автора данной работы в разработках западного богословия. Он допускает наличие многих работ, исследующих данную тему, с которыми ему предстоит еще познакомиться.

Вышесказанное ни в коем случае не значит совершенную невежественность автора. В последнее время на территорию постсоветского пространства активно проникает богословская литература. Следует отметить интересное исследование Лиланда Райкена. Сфера интересов этого издание наиболее близка к исследуемой нами  теме. Автор ставит цель обратить наше внимание на Писание как художественный текст. Интересны примеры литературной  интерпретации некоторых фрагментов библейского текста. Довольно полно представлены характеристики художественной прозы. Автор делает попытку решить конфликт между правдоподобием художественного текста и правдивостью Писания. «”Истина” художественного текста – это реальность, осмысленная в опыте частно-человеческого переживания… истина не констатируется, но обнаруживается в событиях и действиях» (Л. Райкен, 2002, р. 19)

И конечно, исследованием Лиланда Райкена не исчерпывается наш вопрос. Синхронизация методологии анализа художественного текста с методами интерпретации Библии еще предстоит. Автор книги вплотную подобрался к осмыслению содержания Писания как художественного текста, но эта мысль выражена неясно. Чтобы решать вопросы художественности содержания Библии как единого произведения, необходимо более выпукло обозначить авторство Бога. Особенно созвучные идеи были найдены мною в последней главе книги:

«Тема откровений Бога о Себе проходит через все Писание, так что практически каждый библейский фрагмент так или иначе отвечает на вопрос: каков Бог». (Л. Райкен, 2002, с. 226) Еще одна связывающая тема Библии заимствована Ракеном у Дж. Э. Райта. Это тема деяний Божьих, объединяющая весь сюжет Библии. «Отсюда вытекает следующий вопрос: какова природа деяний Божьих, описанных в рассматриваемом фрагменте? В чем состоят и на что направлены деяния?» (Л. Райкен, 2002, с.228)

Используя тот же образный метод художественного способа изображения, можно сказать, что Библия есть в первую очередь роман о Боге, написанный им же Самим для нас. Он использовал наиболее приемлемый художественный способ передачи сообщения о Себе, чтобы сделать имманентным Свою трансцендентную сущность. Другие методы и формы не способны выразить невыразимое.

     Но гораздо более сложная ситуация возникает тогда, когда и автор, и читатель воспринимают текст как художественный, однако в совершенно разных системах кодировки. Как этого избежать? Основной инъекцией располагает герменевтика, предписывающая не строить догматических положений на основании отдельных отрывков Писания. Это, так сказать, путь превосходнейший. И целью этого пути необходимо принять другое положение герменевтики, ее наипервейший закон: «Никогда текст не может значить того, чего он не значил при написании». Представляется разумным уделить этому моменту больше внимания с привлечением феноменологии, однако в данной работе это выходит за рамки темы.