Консерватизм в западной политической мысли

Введение

С крахом однопартийной системы  в 1991 году и советского режима в 1993, народ России избавился от диктата  идеологии марксизма-ленинизма над  обществом. Конституция Российской Федерации, принятая в 1993 году, утвердила  «незыблемость демократической  основы» власти и провозгласила  стремление к правовому государству  и гражданскому обществу.

Вместе с тем, с исчезновением  Коммунистической партии, как «направляющей  силы общества», задававшей определённые идеологические тенденции, в стране возник своеобразный идеологический вакуум, обусловленный низкой политической грамотностью и отсутствием правового  сознания широких слоёв населения.

На протяжении 1990-х годов  этот вакуум политической жизни пытались восполнить различные группировки  самого разного толка, по данным из свободных источников, в период с 1993 по 1999 год в стране существовало около двухсот официально зарегистрированных партий федерального и местного уровней  численностью от нескольких десятков до нескольких тысяч человек. При  этом, экономическая ситуация в стране и резко упавший уровень социального  развития не способствовали формированию гражданского общества и правового  сознания.

Создание жизнеспособного  рынка услуг и общая стабилизация экономики в первой декаде XXI в. вернуло внимание общества к нерешённой проблеме цивилизационно-идеологической идентичности России в современном мире. Отказ от перехода в коммунистическую формацию вкупе с отсутствием идеологической оценки семидесяти четырёх лет советской системы привёл народ России на перепутье.

За годы существования  СССР традиционные ценности русского народа были либо забыты, либо претерпели значительную метаморфозу, сливаясь с  коммунистической идеологией, что ныне делает их совершенно неактуальными  в рамках строительства правового  государства западноевропейского  образца.

В этих условиях идеология  консерватизма актуальна в двух проекциях. В первой, это идеология, провозглашающая свободу рынка  и экономической деятельности, представители  которой на практике выступают за ограничение вмешательства государства  в экономику, налоговые послабления  и, соответственно, сокращение расходов государственной казны. Подобные меры актуальны при создании условий  экономического роста и политики повышения экономической грамотности  широких масс, что необходимо для  народа России после векового существования  в условиях социалистического государства  с необоснованно завышенными  расходами на социальный сектор и  жёстким государственным контролем  экономики.

Во второй, консерватизм предполагает эволюционное развитие государства  и общества, приверженность идеалам  и ценностям, проверенным временем, сохранение культурного наследия и  национальных традиций. Восстановление исторической русской государственности  требует осознания тысячелетнего  культурного багажа. Попытка построения «человека нового типа» и замена русской национально-культурной идентичности «многонациональным советским народом» нанесла непоправимый удар по русскому менталитету в целом. Это поднимает  вопрос русской национальной самоидентификации, и проистекающее из оной историческое правопреемство русского государства.

Провозглашённая политика модернизации, требует, прежде всего, модернизацию национального  самосознания и русского менталитета  в целом. Вместе с тем, эндогенно-экзогенный (т.е. основанный на заимствовании и  адаптации) характер модернизации ориентирует  общество на культивацию лучших черт народного характера, а государство  – на создание условий для безболезненной метаморфозы этих черт в соответствующие заявленным установкам. Общий характер политики модернизации, наиболее чётко прослеживаемый в Японии эпохи «революции Мэйдзи», неизбежно отсылает к опыту западной политической мысли в целом, и к консервативным началам этой мысли в частности.

Целью данного исследования является ознакомление с классическими  принципами консерватизма, их эволюцией  и возможностью их реализации в условиях политики XXI века.

Для этого, автором ставятся следующие задачи:

1. Проследить влияние  французской революции 1789 года  на развитие политической мысли  в Европе.

2. Ознакомиться с основополагающими  концепциями консерватизма, изложенными  его «отцами» Эдмундом Бёрком и Жоржем де Местром.

3. Рассмотреть особенности  консервативного режима Клеменса фон Меттерниха и неоконсервативных режимов XX в.

В первой главе своего исследования автор рассмотрит отзывы сторонников  «старого порядка» на французскую революцию 1789 года, даст ознакомиться с различными точками зрения, представленными  в историографии, сделает вывод  о влиянии французской революции  на политическую мысль своей эпохи  и последующего столетия. Кроме того, будут представлены основополагающие принципы консерватизма, сформулированные классиками политической мысли XVIII в. Эдмундом Бёрком и Жозефом де Местром, а также будет пояснена их связь с революцией во Франции и её последствиями.

Во второй главе будет  сделан краткий обзор периода  правления австрийского рейхсканцлера  Клеменса фон Меттерниха, который отмечается в историографии как первый консервативный режим, а также будут отмечены вехи неоконсервативных политических проектов в XX в.

В данной работе автор опирается  на первоисточники затронутой тематики: сочинение Э. Бёрка (Берк Э. «Размышления о революции во Франции и заседаниях некоторых обществ в Лондоне, относящихся к этому событию». М.: изд. «Рудомино»,1993 г.), основополагающий труд Ж. де Местра «Рассуждение о Франции» (Местр, Ж. де «Рассуждения о Франции». Пер. с фр. Г.А. Абрамова, Т.В. Шмачкова. М.: РОССПЭН, 1997 г.), жизнеописание рейхсканцлера князя К. фон Меттерниха (Берглар П. «Клеменс фон Меттерних: лекарь революции, кучер Европы», М.: «Феникс», 1998 г.). Кроме того, в ознакомлении с основными идеями Ж. де Местра будут использованы труды профессионального историка профессора кафедры истории МГУ Е.Б. Мирзоева (Мирзоев, Е. Б. «Легитимистская доктрина Жозефа де Местра и консерватизм в России». М.: изд-во Московского государственного университета, 2008 г.). В описании французской революции и её последствий автор фокусируется на трудах доктора исторических наук профессора Института всеобщей истории РАН А.В. Чудинова, которые, по мнению автора, не являясь в сущности «компромиссной» оценкой события, создают наиболее целостную картину произошедшего (Чудинов А.В. «Размышления англичан о Французской революции: Э.Берк, Дж. Макинтош, У. Годвин». М.: 1996 г.). При рассмотрении премьерских сроков Маргарет Тэтчер будет представлена монография С.П. Перегудова (Перегудов С.П. «Тэтчер и «тэтчеризм», М.: «Наука», 1996 г.).

В биографических описаниях  отдаётся предпочтение порталу «Хронос» (http://www.hrono.ru/), как наиболее масштабному и объёмному открытому биографическому источнику по отечественной и зарубежной истории в русской секции Интернета.

В исследовании применяются  методы анализа обозначенных первоисточников, проведение аналогий между ними, синтез отдельных блоков информации.

Данная работа рекомендуется  при изучении консерватизма студентами высшей школы, а также может быть полезна широкому кругу лиц, интересующихся историй политических учений в целом.

Глава I. Зарождение консерватизма в европейской политической мысли

1.1 Французская  революция и её влияние на  политическую мысль Западной  Европы.

Французская революция 1789 года была далеко не первым примером насильственного  смещения власти в Европе Нового времени. Французской революции также  не принадлежит первенство в установлении республики. Все эти этапы за полтора  века до 14 июля 1789 года прошла Англия.

Однако, именно революция 1789 года во Франции – сильнейшей на тот момент державе мира предопределила политику европейских государств на весь XIX в., открыв дорогу во власть Наполеону Бонапарту.

Насильственная смена  власти в великой державе, политика которой имела определяющее стратегическое значение на ход истории, дала толчок, а также пищу для размышлений  философам и правоведам своей  эпохи.

Наиболее громкий отклик французская революция нашла  у своего давнего геополитического соперника – Великобритании. «Владычица морей», пройдя через гражданскую  войну, период республиканской диктатуры  и реставрацию монархии к тому времени полностью стабилизировала  установившуюся после «Славной революции» 1688 политическую систему (в т.ч. и окончательную реставрацию монархии с принятием Акта о престолонаследии). И хотя британским политикам было выгодно ослабление своего главного конкурента, они с опаской наблюдали за распространяющимися революционными идеями и новым революционным порядком.

Английский парламентарий  Эдмунд Бёрк писал о свершившейся во Франции революции: «…я всем сердцем желаю, чтобы Франция была оживлена духом разумной свободы, но должен ли я сегодня поздравлять эту страну с освобождением только потому, что абстрактно свобода может быть отнесена к благу для человечества? Должен ли я всерьез поздравлять безумца, который бежал из-под защиты сумасшедшего дома и благотворного мрака своей палаты только потому, что он вновь получил возможность пользоваться светом и свободой? Должен ли я поздравлять убийцу или разбойника с большой дороги, разбившего оковы тюрьмы, с обретением им своих естественных прав?¹»

Как видно из этой цитаты, консервативная английская аристократия, высоко ценившая идеалы «Славной революции» в собственной стране, была скептически  настроена к насильственной смене  абстрактного устоявшегося порядка, предпочитая  его абстрактной же свободе. Это  подтверждает и сам Бёрк, когда пишет, в дальнейшем, о роли «Славной революции» 1688 года в закреплении английских традиционных устоев, гарантированных ещё «Великой Хартией Вольностей» короля Иоанна Безземельного, изданной в 1215 г. И положившей начало законодательному ограничению королевской власти в Англии².

Бёрком критиковался как принцип «Свободы, Равенства и Братства», возведённый французскими революционерами в национальный девиз, так и в целом эгалитарный характер новой власти. Не провозглашая себя сторонником исключительно наследственного характера передачи власти, Бёрк решительно заявляет о невозможности «управлять государством по случаю».

Он замечает: «Государство никоим образом не должно угнетать этот класс людей (имеются ввиду лица, занятые ручным трудом – прим. авт.); но если такие, как они, индивидуально или коллективно, начнут управлять государством, оно будет испытывать серьезные трудности. Вы думаете, что таким образом боретесь с предрассудками, на самом деле вы воюете с природой. […] Горе стране, которая бросается в другую крайность, считая, что для управления достаточно низкого образования, узости взглядов и привычки к ручному труду³».

Как и многие консерваторы впоследствии, Бёрк верил в возможность меритократии, т.е. власти наиболее способных людей, не противопоставляя её, при этом, аристократии. «Путь от неизвестности к уважению и власти не должен быть лёгким», утверждает парламентарий, по мнению которого критерием достоинства также является добродетель, «которая всегда проявляется в трудностях и постоянстве⁴».

Оппонентом Э. Бёрка был Томас Пэйн – «крёстный отец» Американской революции, бывший британский чиновник, бежавший в Соединённые Штаты от преследований по обвинению в коррупции.

Что примечательно, Пэйн был критиком английской политической системы в целом. Его брошюра «Права человека» (в которой впервые был использован этот термин) была посвящена описанию многочисленных недостатков английской политической системы, с которыми Пэйн столкнулся на службе у Британской Короны.

Если Бёрк, защищая «старый порядок» во Франции, является апологетом английской «Славной революции» 1688 года, то по Пэйн последовательно критикует это событие английской истории, видя в её итогах отъём у последующих поколений британцев права избирать себе верховную власть⁵.

Помимо этого, Пэйн, являясь республиканцем, осуждает суверенитет монарха над народом (также называя причиной установления такового в Великобритании «Славную революцию»), приводя в пример принятую 3 сентября 1791 года конституцию Франции.

Пэйн писал: «Французская конституция гласит, что во избежание коррупции представителей нации ни один член национального собрания не будет чиновником правительства, состоять на государственной службе или получать государственную пенсию. Французская конституция гласит, что право объявлять войну и заключать мир принадлежит нации. Кому еще оно должно принадлежать, если не тем, кому приходится оплачивать военные расходы? […] Французская конституция гласит: все титулы отменяются и, стало быть, весь этот класс сомнительного происхождения, который в одних странах называют «аристократией», а в других - дворянством, упраздняется, и пэр возводится в сан человека. […] Революция принизила карлика, чтобы возвысить человека»⁶.

Из этого отрывка ясно, что Пэйн, с одной стороны, не подвергает прямой критике утверждения Бёрка, но, в то же время, отмечает те стороны французской конституции, которых не освещал Бёрк. При этом Пэйн прямо оппонирует Бёрку, когда превозносит народный суверенитет Франции в укор королевскому суверенитету Великобритании, закреплённому «Славной революцией».

Важнейшим моментом французской  конституции Пэйн называет разделение властей в том виде, в котором оно существовало в период между принятием конституции и созданием конвента (с 3 сентября 1791 по 21 сентября 1792 гг.). Пэйн отмечает: «Французская конституция ставит законодательную власть выше исполнительной; закон выше короля: La Loi, Le Roi (дослов. «Закон, Царь», что можно трактовать как последовательность – прим. авт.). Это также в порядке вещей, ибо, прежде чем исполнять законы, нужно, чтобы они существовали⁷».

Подводя итог, автор обращает внимание читателя на кардинально разнившиеся  взгляды обоих публицистов на политическую систему Великобритании, к коей они оба принадлежали.

Эдмунд Бёрк, рассматривая революцию во Франции, апеллировал к тем английским политическим традициям, в которых он видел вечные ценности британской нации и сильные стороны своей страны. В то же время, Бёрка нельзя причислить к традиционалистам, или ретроградам, из-за его безусловно одобрительного отношения к «Славной революции», как к некоему «испытанию на прочность», которое выдержала британская политическая система.

Его оппонент, напротив, равнялся на французскую революцию, как на средство возможного избавления от пороков  государства, накопившихся за века его  существования и нетронутых даже в ходе буржуазной революции 1642 года. Томас Пэйн принимал деятельное участие в Войне за независимость Тринадцати колоний от Британской Короны, и впоследствии он явно желал подобной судьбы уже для самой Англии. Французская революция для Пэйна была свидетельством допустимости и реальности «американского сценария» в Старом Свете. В революции он видел шанс введения в Англии республиканского правления.

1.2 Формирование  классических принципов консерватизма.

Из написанного выше можно прийти к выводу о том, что английский парламентарий Эдмунд Бёрк был первым консерватором. Подобное утверждение не будет ошибочным, т.к. изложенные им мысли в «Размышлениях…» несомненно являются базовыми тезисами консерватизма. Однако, Бёрк не ставил целью создание идеологии, или политической программы, а его известное произведение является сборником открытых писем, отосланных им во Францию в ответ на запрос по поводу отношения англичан к революционным событиям континентального соседа.

Основоположником политического  консерватизма традиционно считается  французский сенатор Жозеф де Местр. В частности, эта точка зрения подтверждается известным русским историком Н.И. Кареевым в его работе «Историки французской революции»⁸.

Жозеф де Местр родился в Пьемонте, закончил иезуитский колледж и университет Турина, получив степень магистра права. После вторжения революционной Франции в Савойю, которая была частью Пьемонта и в которой проживал де Местр, он бежал в Женеву, где впервые осознал внутреннее неприятие французской революции, которой когда-то искренне симпатизировал, и опубликовал свой первый труд «Письма савойского роялиста» (1793 г.), в котором подверг критике французский революционный порядок, и саму революцию 1789 года. Позже, в Лозанне, де Местр написал свои знаменитые «Рассуждения Франции», которые можно назвать первым манифестом политического консерватизма⁹.

В первой же главе своего произведения, де Местр выводит лейтмотив обывательского отношения к революции: «я ничего в этом не понимаю¹⁰». Под обывателями, в этом случае, следует подразумевать представителей тех сословий, которые имели доступ к информации и уровень образования которых допускал возможность понимания того, чего они, по мнению де Местра, всё равно не понимали.

Де Местр видит причину революции в упадке нравов национальной элиты. Он утверждает, что немало учёных, казнённых в годы якобинского террора, если и не направляли топор революции сами, то раздували печь, в которой впоследствии он был откован. Главным идеологическим виновником подобного упадка де Местр называет Вольтера, говоря о том, что «Вольтер несомненно больший преступник, чем Марат, ибо он сотворил Марата, тем самым принеся куда больше зла, чем последний¹¹».

Важным моментом представляется понимание де Местром суверенитета. Он называл чудовищным преступлением казнь короля Людовика XVI, как носителя суверенитета Франции. Это убийство, совершённое от имени нации, доказывало несостоятельность всенародного суверенитета над государством, который допустил подобное посягательство на самого себя. Здесь уместно процитировать Шекспира, к которому обращается де Местр во второй главе своего произведения: «Жизнь всякого человека драгоценна для него, но жизнь тех, от кого зависит множество жизней, жизнь государей, драгоценна для всех. А если жизнь государя пресекается преступлением? На месте, которое он занимал, разверзается ужасная пропасть, и туда низвергается все, что его окружало¹²». Автор не ставит цель дать моральную оценку революции во Франции и не берётся рассуждать о том, насколько справедливой была казнь Людовика XVI, но в данном случае история показывает обоснованность и точность данной де Местром оценки, причём не только в отношении Франции, но и в отношении России начала XX века.

Де Местр не разделял восторга либеральных деятелей по поводу представительской системы во Франции, но при этом, он не осуждал саму систему, выводя её существование из раннефеодальной эпохи. По де Местру, система народного представительства была ничем иным, как эволюцией общины, созданной по указу короля. Представительский орган – это часть феодального правления, достигшего той точки зрелости и равновесия, когда он обернулся в одно из самых совершенных во Вселенной¹³. Говоря об общине, он приводит в пример Великобританию, где Палата Общин была официально признана после «Славной революции», подчёркивая, что до XIII в. и Великой Хартии Вольностей никто не помышлял о введении подобного органа, в то время как во Франции и Священной Римской Империи Германской нации роль общины в то время была достаточно важной. Следует отметить, что в своей оценке «Славной революции» в Великобритании, де Местр, фактически, вторит Эдмунду Бёрку, хотя его нельзя обвинить в восхищении внутриполитическим событием иного государства, в чём Бёрк обвинял Конституционное и Революционное общество Великобритании¹⁴.

Руссо говорил, что воля народа не может быть делегирована, тем  самым ставя под сомнение возможность  реализации нацией своих политических прав через представительскую демократию. Де Местр добавляет к этому, что представительская демократия, фактически, ограничила политические права нации правом назначать тех, кто назначает, что снимает с посланников всякую ответственность перед теми, кто их делегировал вплоть до следующих выборов. Таким образом, депутат, являясь де-юре посланником нации, а не посланником конкретных избирателей, де-факто не является и посланником нации, получая в распоряжение безконечно удобное великое слово, с которым он обращается по своему усмотрению¹⁵.

Рассматривая вопрос об антиклерикальных репрессиях якобинцев, де Местр утверждает один из классических принципов консерватизма – библейскую правопреемственность человеческой морали и законов естественного права из Десяти Заповедей Моисея. Помимо этого он пишет о том, что любое властное учреждение «обоготворено» тем, что в своей идее должно стремиться действовать по справедливости – так, как действует Бог. Антиклерикальные акты не критикуются де Местром в той степени, в какой он видит их последствием морального разложения французского клира, но общий революционный демарш против Христианства со стороны, прежде всего, якобинцев (уместно вспомнить «Культ Верховного Существа», введённый Робеспьером – прим. авт.), вызывает у де Местра явное осуждение. Не давая точной формулировки «если Бога нет – значит всё позволено», которой мы обязаны русской философии, де Местр пишет: «Если мы желаем, чтобы зеркало отразило образ Солнца, разве мы оборачиваем это зеркало лицом к Земле?¹⁶»

Кроме того, на примере Христианства де Местр показывает безсмертие вечных ценностей. Он вспоминает, что первые христианские проповедники были неграмотными, но впоследствии они обратили много грамотных и мудрых людей, в него поверили учёные, и в этом было его основное отличие от языческих культов древности. Римский Император Юлиан Отступник употребил весь свой гений на попытку придать Христианство забвению, но «галилеянин взял верх над философом¹⁷».

Если де Местр апеллирует к моральным достоинствам Христианства, то Бёрк рассуждал о противозаконных конфискациях церковного имущества, в которых он видел бешенство вырвавшегося из оков раба, который стремится разрушать ради разрушения и грабить ради грабежа¹⁸.

При возможности человека изменить всё, он не может ничего создавать  из пустоты – этими словами  можно выразить отношение де Местра к законам естественного права и их реализации в писаных конституциях. Все конституции либо соединяли в себе вековой опыт развития нации, и потому являлись лишь, своего рода, регистрацией свершившегося, записью постфактум, либо были целиком и полностью плодом измышлений одного творца, который, тем самым, понуждал повиноваться себе, как истине в высшей инстанции. Автор считает целесообразным привести в данном исследовании содержание тринадцати пунктов, которые, согласно де Местру, доказывали апостериорный характер любой конституции:

1. Никакая конституция  не рождается из обсуждения, а  всегда является декларацией  существующего естественного права. 

2. Создание конституции  зависит от обстоятельств, в  которых сами люди не играют  значительной роли, а лишь являются  субъектом естественного хода  событий, что означает возможность  дифференциации между задуманным  и достигнутым (де Местр имеет ввиду «Славную революцию» 1688 года в Великобритании – прим. авт.).

3. Права нации могут  проистекать из пожалований суверенов,  которые действуют в соответствии  с естественными правами, но  у естественных прав нет ни  дат, ни творцов. 

4. Даже пожалованиям суверенов  всегда предшествовало состояние  вещей, которое делало пожалование  необходимым и не зависело  от него.

5. Не всё записанное, даже  являясь констатацией свершившегося,  может быть реализовано, и потому  не имеет смысла быть особо  упоминаемым. 

6. Чем шире закон, тем  сложнее его реализация и тем  более слабо учреждение, ответственное  за его исполнение. Самым устойчивым  государственным учреждением античности  было политическое устройство  Лакедемонии, в котором отсутствовали писаные законы.

7. Ни одна нация не  может даровать себе свободу,  если она её не имеет. Безрассудные  реформы в этом случае приведут  к тому, что нация потеряет  то, что она имеет, не приобретая  того, чего она желает.

8. Творцом конституции  может быть лишь человек «непостижимой  мощи»: это монарх, или в высшей  степени благородный человек. 

9. Даже подобный законодатель  будет всего лишь собирателем  ранее существовавших элементов  во нравах народов, и это будет происходить во славу Господню.

10. Свобода всегда была  даром монархов, и все свободные  нации были образованы монархами.  Исключения войдут в это общее  правило лишь после обсуждения.

11. Никогда не существовала  свободная нация, которая не  имела бы в своих традициях  естественное право свободы, столь  же древнее, как и она сама  и всегда лишь те права существовали  в конституции нации, которые  она успешно развивала на протяжении  веков. 

12. Какое бы то ни  было собрание людей не может  образовать нацию на пустом  месте. 

13. Законодатели не являются  учёными мужами и действуют,  опираясь на инстинкт, а не  на рассудок, имея в началах  своего творчества лишь некую  духовную силу, которая смиряет  волю, подобно ветру, гнущему траву¹⁹.

Французская конституция 1795 года, выработанная Комиссией Одиннадцати, выработана для человека. Но в мире не существует общечеловека, а существуют много различных народностей и государств, в каждом из которых есть свои особенности и традиции, которые, исходя из перечисленных выше тринадцати пунктов, невозможно игнорировать при законотворчестве.

Конституция, созданная для  всех наций, в итоге не годится  ни для единой, являясь чистой абстракцией, подобной идеальному человеку. «При заданных условиях населения, нрава, религии, географическом положении, политических отношениях, богатствах, добрых и дурных свойствах какой-то определённой нации необходимо найти законы, ей подходящие» - пишет де Местр. Но французская конституция 1795 года не ставила себе такой задачи²⁰.

Необходимо отметить, что  при всём абсолюте симпатий де Местра к монархии и к Королевству Франции, он сам был не реставрационистом, а контрреволюционером. Чтобы объяснить понимание контрреволюции де Местром, автор предлагает обратиться к русскому военному историку XX века Николаю Головину, чьё видение революции в России совпадает с видением революции во Франции у Жозефа де Местра. Головин писал:

«Если революционный процесс  останавливается контрреволюцией  раньше, чем он разрушил омертвевшие  ткани старого режима, то контрреволюция превращается в реставрацию. Если же революционный процесс останавливается контрреволюцией после того, как эти омертвелые ткани разрушены, но живые ткани государственного организма ещё не задеты, то революция приобретает творческий характер. И, наконец, если революционный процесс не останавливается контрреволюцией на надлежащей границе, то он становится регрессивным и разрушает производительные, духовные и политические силы государства и народа²¹».

Понимание контрреволюции де Местром было схожим, хотя и не формулировалось прямо. Возвращение монарха делалось возможным, но не ради самой идеи реставрации, а ради дарования монархом той свободы, которую народ Франции мог получить в ходе революции, но потерял за годы революционного террора и постоянного переписывания конституций. Необходимо было возвращение традиционного для Франции монаршего суверенитета, который мог бы задекларировать произошедшие необратимые перемены в закон, увязав их с традициями²². Фактически, эта мысль предлагает мероприятие, аналогичное «Славной революции» в Англии. Так, или иначе, но таким сувереном для Франции стал Наполеон Бонапарт после переворота 18 брюмера.

По данным де Местра, с 1789 по 1795 год различными законодательными органами Франции от национального собрания и до конвента было принято 15 479 законов и подзаконных актов²³. Подобное законотворчество было проявлением разрушительной силы революции, которое привело к последовательному принятию трёх конституций за пять лет, дальнейшей дестабилизации и потери признания у правительства. В подобном законотворчестве проглядывало полное отсутствие законодателей, которые были бы едины в своих мотивах. Отсутствие разумного законотворчества напрямую вытекает в отсутствие какого-либо суверенитета, который подменяется неестественными законами. Эдмунд Бёрк отмечал в своём письме тот факт, что большая часть членов национального собрания Франции состояла из юристов низшего звена, от которых, по мнению Бёрка, трудно было ожидать разумного законотворчества²⁴.