Неокантианство на Западе и Востоке

                                                       Введение 

       Неокантианство – широкое и влиятельное общеевропейское течение в философии и социологии, зародившееся в Германии в конце 60-х годов XIX столетия и получившее распространение за ее пределами.

       Актуальность  изучения такого течения как неокантианство состоит в том, что неокантианство получило распространение по всей толще философской мысли, формируя различные национальные неокантианские течения и придавая тем самым своему истоку – немецкому неокантианству – поистине мировое значение. Неокантианское течение в социологии обогатило науку рядом ценных открытий, теорий, оригинальной постановкой философского и социологического знания, выдвинуло ряд крупных имен исследователей, внесших весомый вклад в разработку сложных и малоизученных в отечественной и мировой науке проблем.

       Тот факт, что неокантианство получило большое распространение в нашей  стране, хоть и просуществовало недолго, означает, что это часть нашей истории, а свою историю нужно знать.

       Объектом исследования является неокантианское направление в социологии.

       Предметом исследования является сравнительный анализ развития неокантианского направления в западно-европейской и отечественной социологии.

       Целью курсовой является описание истории становления неокантианского течения.

       Для реализации данной цели нужно осуществить  ряд задач:

       1. Рассмотреть предысторию возникновения неокантианства;

       2. Изучить историю формирования  течения неокантианства на Западе  и в России;

       3. Проанализировать идейную сторону  неокантианства (идеи мыслителей неокантианского направления); 
 

                                       1.Неокантианство на западе 

      Неокантианство  имеет свою предысторию в развитии так называемой профессорской философии  Германии 50-60-х годов. В 50-х годах  толчок к возобновлению углубленных исследований кантонской философии дали скорее не философы, а естествоиспытатели. Герман Гельмгольц (1821-1894), физик и психолог, опубликовал сочинения «О человеческом зрении»1855), «Физиологическая оптика» (1856-1866), в которых ощущалось заметное влияние Канта и содержалось немало отсылок к кантовским произведениям. 

      Во  Франции на возрождение философии Канта повлияли Виктор Кузен и Жюль Лашелье. В 50-х годах XIX в. активную роль в защите кантовских идей сыграл Шарль Ренувье (1815-1903 гг.). Его главные произведения: «Опыты общей критики» (три тома, 1854), «Трактат общей логики и логики формальной» (1854), «Рациональная психология» (три тома, 1859), «Принципы природы» (два тома, 1864), «Введение в аналитическую философию истории» (1864), «Персонализм» (1901) – основаны на принципах «неокритицизма», в свою очередь восходящего к Канту.

      К середине 60-х годов предпосылки  для возрождения кантианства  созрели и в Германии. Нужен был внешний толчок, требовалось бросить лозунг, чтобы движение сторонников Канта стало консолидироваться. Это было сделано благодаря появившейся в 1865 г. книге двадцатипятилетнего Отто Либмана (1840-1914) «Кант и эпигоны». В этой книге О. Либмана (одного из наиболее верных и одаренных учеников Куно Фишера, намеревавшегося противопоставить идущему от Ламарка и Дарвина биологизму и физиологизму традиции кантовского критицизма) каждая из глав, а они были посвящены Фихте, Шеллингу, Гегелю и Гербарту, заканчивалась фразой: «Итак, нужно снова вернуться к Канту!» Лозунг «Назад к Канту!» был, таким образом, брошен и услышан в 60-х годах XIX в. В 70-х годах он был подхвачен, прежде всего, лидерами двух главных неокантианских направлений В. Виндельбандом и Г. Когеном, а также их сторонниками и последователями.

      Опосредующей это движение фигурой был популярный в свое время философ Ф. А. Ланге (1828-1875). Его обычно причисляют к «физиологическому направлению» в неокантианстве. Наибольшую известность принесла ему двухтомная работа «История материализма и критика его значения в настоящее время» (впервые опубликована в 1866 г., в переработанном виде  в 1873 г.). Ф. А. Ланге, получивший философское, психологическое и педагогическое образование в Бонне, с 1870 г. был профессором сначала в Цюрихе, а с 1872 г. до своей смерти в 1875 г. – Марбургского университета. Как правильно отмечают исследователи, его нельзя считать основателем марбургской школы неокантианства, ибо эту школу основал и создал Коген. Однако влияние Ланге на формирование различных направлений в философии конца XIX в. было весьма значительным. Гегельянец Герман Глокнер отмечал, что упомянутая книга Ланге (в ее расширенном варианте) наряду с произведениями Шопенгауэра стала одним из наиболее читаемых произведений немецкой философской литературы. При этом идеи Ланге, как и их влияние, противоречивы. С одной стороны, Ланге опирался на достижения естествоиспытателей, из которых он особо выделял немецких физиологов Иоганна Мюллера и Германа Гельмгольца. Ланге утверждал, что перспективна лишь философия, избирающая своим фундаментом своего рода «физиологические» концепции естествознания, психологии. (При этом современную ему физиологию органов чувств Ланге объявлял развитым и исправленным кантианством.) С другой стороны, материалистические варианты физиологизма Ланге категорически отвергал  особенно в случаях, когда материализм, правомерный, по его мнению, в пределах естествознания, перерастал в метафизику, т.е. в общий философский взгляд на природу и человека. Материалистическое мировоззрение, согласно Ланге, неспособно объяснить высшие проявления человеческого духа, развитие искусства и творчество в целом. Оно усиливает эгоистические тенденции в этике.

      С одной стороны, Ланге призывал к  развитию философии позитивного  знания, критикуя не только материалистическую, но и идеалистическую метафизику. Многими своими современниками этот философ был понят как сторонник философского позитивизма. С другой стороны, Ланге считал, что идеализму, если он не будет оставаться беспочвенной метафизикой, а приобретет подпорку в виде естественнонаучных исследований сознания, принадлежит большое будущее. Именно в свете этого противоречия уясняется отношение Ланге к Канту.

      Ланге достаточно высоко и в то же время  весьма критически оценивает концепцию  Канта. В кантовском наследии на первый план выдвигается «Критика чистого разума», в которой в принципе принимаются идеи априоризма, трансцендентальности (т.е. первенства сознания, его явлений), теория синтетических суждений a priori. Однако Ланге не приемлет того способа, каким Кант обосновывает свои главные идеи. Если в кантовском их обосновании главную роль играют абстрактно понятые способности нашего ума, то Ланге предлагает перенести центр тяжести на «физиологическое» оправдание априоризма, подкрепленное исследованиями Мюллера и Гельмгольца. Создается довольно причудливый и противоречивый философский сплав – своего рода физиологический идеализм, или физиологический априоризм, который, несомненно, противоречит и духу и букве кантовского априоризма. Но Ланге, как и другим критикам Канта в конце XIX в., принадлежит та заслуга, что они отказались принять кантовский априоризм в качестве само собой разумеющейся отправной точки философии. Не отвергая тезиса о наличии априорного, т.е. несводимого к опыту, невыводимого из него всеобщего и необходимого знания, Ланге и другие философы – следуя, кстати, лозунгу критицизма, брошенному самим Кантом, – предложили обосновать, генетически вывести, критически осмыслить априоризм.

      Сходно  отношение Ланге к понятию  «вещи самой по себе». И здесь  в адрес Канта обращена суровая критика. Канту вменено в вину то, что понятие «вещи самой по себе», которое должно было сохранять функции «пограничного понятия», неопределенного «нечто» как общей причины явлений, – что это понятие обросло у Канта метафизическими, а именно материалистическими предположениями о самостоятельном существовании мира вне нас. Между тем такое предположение, настаивает Ланге, неправомерно в свете априористских оснований учения самого Канта, а также специфического кантовского «эмпиризма», согласно которому мир является нам только в опыте, только через явления. Но если это так, то «внеопытные» заключения о мире вне нас, которые встречаются у Канта, должны быть устранены. Иными словами, из кантовской философии должны быть выкорчеваны корни материализма и материалистического сенсуализма. К этой линии критики Канта примкнет затем, как мы увидим, немалое число неокантианцев.

      С именем Ланге связана еще одна тенденция – она проявляется в его книге «Рабочий вопрос в его значении для современности и будущего» (1865), также завоевавшей широкую популярность. Речь идет об обосновании концепции, восходящей к работам Дарвина и Мальтуса и содержащей тревожные предупреждения о возможности взрывоопасного роста населения земли в недалеком будущем и, как следствия, перенаселения планеты, обострения борьбы за существование. В 1870 г., когда появилось второе издание «Рабочего вопроса», К. Маркс подверг книгу Ланге разгромной критике. Еще ранее, в 1865 г. это сделал Энгельс в письме к Ланге. Идея критики со стороны основоположников марксизма: Ланге – под влиянием дарвинско-мальтусовского подхода – схематически подходит к историческому процессу, преувеличивает роль таких факторов, как народонаселение и влияние его возможного роста на жизнь общества. В современных условиях, когда вопрос о стремительном росте народонаселения сделался одной из острейших и труднейших для разрешения глобальных проблем, стало очевидным: тревоги и предчувствия Ланге оказались обоснованными, его предсказания сбылись.

      Произведения  Ланге читались и переводились в разных странах, в частности в России. Так, «История материализма» появилась в русском переводе в 1881-1883 гг., «Рабочий вопрос» – в 1895 г. Обе книги в России последних двух десятилетий XIX в. горячо обсуждались образованной публикой. ¹

      А в Германии тем временем начали оформляться влиятельные неокантианские школы и направления.

      Рассмотрим  отличительные характеристики неокантианства.

      «Строго говоря, «неокантианскими» следует  называть, прежде всего, две школы  – Марбургскую и Баденскую (немецкую юго-западную), поскольку именно принадлежавшими к ним философами, в отличие от ранних неокантианцев, были сформулированы «зрелые доктрины». Вместе с тем, как у «ранних», так и у «зрелых» неокантианцев можно выявить общие тенденции, что отличает их от кантианцев (младших современников Канта и корреспондентов, считавших себя его учениками) и так называемых «послекантовских» идеалистов.» ²

      Во-первых, неокантианец, в отличие от кантианца, исходит из невозможности непосредственно продолжать мысль Канта. Неокантианцу не остается ничего другого, как развивать свои собственные взгляды «в духе» Канта. Кант для неокантианца историчен. Ключевым моментом в различении кантианства и неокантианства становится решение философами проблемы «вещи самой по себе». В неокантианстве это кантовское понятие по сути превращается в предмет познания, который понимается как бесконечно подлежащий определению, всегда только «заданный» познанию и никогда не «данный» предмет. Понятие «вещи самой по себе», однако, не исчезает из неокантианской теории, но получает новое значение – значение «пограничного понятия», «бесконечной задачи» познания, идеи, или регулятивного принципа, для унификации множественности опыта.

      Во-вторых, опираясь на букву кантовского учения, сохраняя кантовский «дух систематичности», выстроить новые системы философского знания. Удалось им или нет построить собственные системы, неокантианское философствование – это не что иное, как «систематическое философствование в духе Канта». Кантианцы, напротив, следуя в идейном (и, по большей части, временном) смысле непосредственно за Кантом, строили свои концепции с тех или иных «единственно верных» позиций в его философской системе так, чтобы откорректировать и дополнить другие части его системы, казавшиеся им недостаточно обоснованными, внутренне противоречивыми и потому ошибочными. В то же время они оставляли без внимания саму систему как целое.

      «К 1916 г. специалисты насчитывали шесть  различных неокантианских направлений: 1. физиологическое (Гельмгольц, Ланге); 2. метафизическое (Либман, Фолькельт); 3. реалистическое (Риль, Кюльпе); 4. логицистское (Коген, Наторп, Кассирер – Марбургская школа); 5. ценностно-теоретический критицизм (Виндельбанд, Риккерт, Мюнстерберг – Баденская школа); 6. релятивистское преобразование критицизма (Зиммель). В 1923 г. к этому списку было добавлено седьмое – психологическое – направление, опиравшееся в своих исследованиях на кантианца Я. Фриза («неофризская школа», Нельсон)».³

      В философской исследовательской  литературе неокантианскими школами принято считать только две – Марбургскую и Баденскую.

      «Оба  направления обзавелись со временем собственными научными изданиями. В  рамках Марбургской школы стала  выходить серия «Philosophische Arbeiten» (1906-1915). Под эгидой Баденской школы был основан международный журнал философии культуры «Logos» (1910-1933), открытый, однако, для философов разных идейных течений. Печатались в нем и представители Марбургской школы. Между школами существовало соперничество в том, что касалось общественной славы и научного влияния. К тому или иному направлению ученые присоединялись или покидали его, как будто бы это была религиозная или политическая партия. Члены одной школы препятствовали назначениям и повышению по службе членам другой школы. «Обе эти новокантианские школы враждовали друг с другом – при Виндельбанде нельзя было упоминать имя Когена, при Когене считалось неприличным говорить о «шарлатанах» гейдельбергской школы».»⁴

      Рассмотрим  Марбугскую школу Неокантианства.

      «Основателем  Марбургской школы неокантианства был Герман Коген (1842-1918) изучал филологию, математику и естествознание в Брейсгау и Берлине. В 1873 г. в Марбурге как ученик Ланге он защитил докторскую диссертацию. С 1876 по 1912 г. Коген был профессором Марбургского университета, создав знаменитую марбургскую неокантианскую  школу, которая на целые десятилетия стала центром притяжения для философов разных стран. Интерес к философии Канта рано определил  направленность исследовательской и педагогической деятельности Когена. Так, в 1871 г., еще до защиты докторской диссертации, он написал классическую работу «Кантовская теория опыта», второе, обновленное издание которой вышло в 1885, а третье – в 1918 г. В 1877 г. было издано сочинение «Кантовское обоснование этики», в 1889 г. – «Кантовское обоснование эстетики». В этих книгaх три кантовские «Критики» были подвергнуты обстоятельному критическому анализу. В XX в. творческая и педагогическая деятельность Когена продолжалась. В 1902 г. появился 1 том его произведения «Система философии» – «Логика чистого познания» в 1904 г. – т. 2 «Этика чистой воли», в 1912 – «Эстетика чистого чувства». Кроме того, были написаны книги «Иммануил Кант»(1904) и «Комментарий к «Критике чистого разума » (1907). Г.Коген занимался также философией математики. Еще в 1883 г. он опубликовал сочинение «Принцип метода бесконечно малых». Произведения Г. Когена и сегодня причисляются к лучшим философским работам XX в. Вокруг Когена как ученого и педагога собралась школа блестящих учеников и последователей. Учиться к нему приезжали из разных стран, в том числе и из России. Самые значительные после Когена философы марбургской школы – Пауль Наторп и Эрнст Кассирер. Пауль Наторп (1854-1924), который с 1881 г. был доцентом, а с 1885 г. – профессором Марбургского университета, известен и как ученик, сподвижник Когена и как яркий, оригинальный философ, специализировавшийся в истории философии, теории познания и метода, в философской психологии и педагогике. Его главные сочинения: «Теория познания Декарта», «Исследование предыстории критицизма» (1882), «Исследования по истории проблемы познания в древности» (1884), «Этика Демокрита» (1893), «Социальная педагогика» (1898), «Государство Платона и идея социальной педагогики» (1898), «Учение Платона об идеях. Введение в идеализм» (1903, второе расширенное издание – 1921 г.), «Логические основы точных наук» (1910), «Всеобщая психология» (1912), «Всеобщая логика» (после 1914 г.).»⁵

      Эрнест  Кассирер (1874-1945) – блестящий философ, который в начальный период творчества примыкал к марбургской школе неокантианства, а затем встал на самостоятельный путь в исследовании круга философско-математических, теоретико-познавательных, философско-правовых, филологических, языковых, литературно-критических проблем.

      «Кассирер – превосходный историк философии. В 1902 г. было опубликовано его сочинение «Система Лейбница в ее научных основаниях». В 1906-1907 гг. он написал (и защитил в Берлине) докторскую диссертацию «Проблема познания в философии и науке новейшего времени», которая затем переросла в трехтомный труд; его публикация закончилась уже после смерти Кассирера. Другие известные произведения этого философа, написанные еще под влиянием неокантианства – «Понятие о субстанции и понятие о функции» (1910 г.). В 20-х годах он перешел к созданию своеобразной концепции мышления, языка, культуры, которую изложил в трехтомной книге «Философия символических форм» (1923-1929). В 1932 г. в марбургской школе обучались и другие философы. Некоторые из них потом становились основателями самостоятельных направлений.»⁶

      На  первый план среди кантовских сочинений  была выдвинута «Критика чистого разума», а в ней – ориентация на критику познания, на науку, в частности, на математику, стремление разработать строгий научный метод. Особо подчеркивались логический характер кантовского учения о рассудке, научно-рационалистическая трактовка опыта, в которой во главу угла поставлены трансцендентализм и априоризм. Речь шла о главной заслуге Канта – особой логической обработке опыта.

      «Однако почти в каждом из достижений Канта, как полагали марбуржцы, были заключены непоследовательности, ограниченности, противоречия, которые требовали устранения и кардинальных «поправок». Так, Кант, согласно Когену, ввел новое и весьма ценное понятие опыта, но он не полностью и не вполне отчетливо осознал смысл своего открытия. Опыт в «подлинно» кантовском смысле должен быть сообразован с деятельностью ученого, прежде всего математика, с сутью научной деятельности как воплощения творчества, культуры. А это значит, что сердцевина «опыта» – не наблюдения за предметом, не его «фиксирование» с помощью ощущений. Критика кантовского учения о вещи самой по себе – один из самых важных конструктивных моментов в философской концепции марбуржцев. В то же время мотивы этой критики вряд ли можно счесть оригинальными: впервые они прозвучали в произведениях многих философов от Якоби до Ланге. По существу вслед за ними Коген, Наторп, Кассирер разъясняли, что вещь сама по себе должна трактоваться не как объективная реальность, не как данность, а как пограничное понятие, обозначающее цель, проблему познания. Вместе с сокрушением кантовской вещи самой по себе как источника познания отвергается и основополагающее теоретическое значение – и не только для математики, но и для всей теории познания, для философии в целом – учения о чувственности, трансцендентальной эстетики.В центре же их программы, поскольку она была не только критикой кантианства, но и самостоятельной разработкой логико-методологических проблем, стояли исследования Г. Когена по философии математики и математического естествознания. Следуя Канту, неокантианцы-марбуржцы высоко оценивали моделирующую роль математики. Однако если Кант ставил вопрос о возможности априорных синтетических суждений (т.е. нового всеобщего и необходимого знания) именно в трансцендентальной эстетике, в учении о чистых формах чувственности – пространстве и времени, то Коген, Кассирер, Наторп объявили «привязывание» математики именно к созерцанию, хотя бы и «чистому», ceрьезной ошибкой. Чтобы исправить ее, учат марбуржцы, надо двигать в двух главных направлениях – дать новое учение, во-первых, о примете, а во-вторых, о первоначале мышления и познания.»⁷

      Фрейбургская (Баденская) школа неокантианства.

      «Фрейбургская (Баденская) школа неокантианства связана  с именами В. Виндельбанда (1948-1915) и Г. Риккерта (1863-1939). «Виндельбанд и Риккерт – мыслители, чьи идеи во многом различаются; при этом взгляды каждого из них эволюционировали. Так, Риккерт постепенно отходил от неокантианства. Но во фрайбургский период в результате сотрудничества Виндельбанда и Риккерта сформировалась кантиански ориентированная позиция, которая, однако, отличалась от марбургского неокантианства. Так, в отличие от марбуржцев, сосредоточивших внимание на кантовской «Критике чистого разума», фрайбуржцы строили свою концепцию, особо ориентируясь на «Критику способности суждения». При этом они интерпретировали кантовскую работу не только и даже не столько как сочинение по эстетике, а как целостное и более удачное, чем в других работах, изложение учения Канта как такового. Фрейбуржцы подчеркивали, что именно в этом изложении концепция Канта более всего повлияла на дальнейшее развитие немецкой философии и литературы. В своей интерпретации Канта Виндельбанд и Риккерт, подобно марбуржцам, стремились к критическому переосмыслению кантианства. Предисловие к первому изданию «Прелюдий» Виндельбанд закончил словами: «Понять Канта значит выйти за пределы его философии». Другая отличительная черта фрайбургского неокантианства по сравнению с марбургским вариантом состоит в следующем: если марбуржцы строили философию по моделям математики и математического естествознания, то Виндельбанд, ученик историка Куно Фишера, более ориентировался на комплекс гуманитарных научных дисциплин, прежде всего наук исторического цикла. Соответственно, центральными для фрейбургской интерпретации оказались не понятия «логика», «число», а понятия «значимость», заимствованное Виндельбандом у его учителя Лотце, и «ценность».»⁸

      «Фрейбургская школа разрабатывала в основном вопросы, связанные с методологией гуманитарных наук. Различие между  естествознанием и науками гуманитарного цикла представители этой школы видели не в разнице предмета исследования, а в специфическом методе, присущем историческому познанию. Этот метод зависел от типа мышления, которое резко разделялось на законополагающее (номотетическое) и описывающее особенное (идиографическое). Номотетический тип мышления, применяемый естествознанием, характеризовался следующими признаками: он был направлен на поиск всеобщих закономерностей в той действительности, которая существовала всегда (природа, понимаемая через универсальность своих законов). Результатом такого поиска является наука о законах. Идиографический стиль мышления был направлен на отдельные исторические факты в той действительности, которая случилась однажды (исторические события вроде битвы при Ватерлоо и т.п.), и в результате создавал науку о событиях. Один и тот же предмет исследования можно было изучать различными методами: так, изучение живой природы номотетическим методом в конечном итоге могло дать систематику живой природы, а идиографическими – описание конкретных эволюционных процессов. При этом историческое творчество приближалось по своему значению к искусству. Впоследствии различие между двумя методами было усилено и доведено до взаимоисключения, причем приоритет отдавался идиографическому, т. е. изучению индивидуализированного (или исторического) познания. А так как сама история осуществлялась лишь в рамках существования культуры, то центральным вопросом в работе данной школы стало изучение теории ценностей. Лишь благодаря тому, что некоторые объекты для нас значимы (обладают ценностью), а другие нет, мы их или замечаем, или не замечаем. Ценностями оказываются те смыслы, которые лежат над бытием, не имея прямого отношения ни к объекту, ни к субъекту. Тем самым они связывают и придают смысл обоим мирам (субъекта и объекта). Риккерт приводит пример такого смысла, лежащего над бытием: самоценностью алмаза Кохинор является его уникальность, единственность в своем роде. Эта уникальность возникает не внутри самого алмаза как объекта (это не одно из его качеств, таких как твердость, блеск и т.п.) и не является субъективным видением его отдельным человеком (таким, как полезность, красота и т.п.), но именно эта уникальность является ценностью, объединяющей объективные и субъективные смыслы и формирующей то, что мы называем «Алмаз Кохинор». То же относится и к конкретным историческим личностям: «... исторический индивидуум имеет значение для всех, благодаря тому, чем он отличается от всех», – говорил Г. Риккерт в труде «Границы естественнонаучного образования понятий». Мир ценностей образует царство трансцендентного смысла. По Риккерту, отношением ценностей к действительности определяется высшая задача философии. «Подлинная мировая проблема» философии заключается именно «в противоречии обоих этих царств»: царства существующей действительности и царства несуществующих, но тем не менее имеющих для субъекта общеобязательную значимость ценностей.»⁹

      Несмотря  на различные «центры тяжести» марбургской и баденской школ, определившиеся по отношению к кантовской системе в неокантианских школах, есть общие представления, такие как:

      1.Примат  теории познания («логики»), точнее, теории научного познания в системе философских дисциплин. Все неокантианцы были убеждены в том, что научное познание – образцовое познание. Логически первой задачей философии оказалась, поэтому, теоретическая рефлексия об объективной значимости субъективных результатов познания и установление последней причины этой значимости для любого познания на основе кантовского трансцендентализма;

      2.Теория и методология науки, открытая новейшим научным достижениям, и одновременно – отказ от любых попыток создания собственной натурфилософии. Свою задачу неокантианцы видели в философском объяснении и обосновании этих достижений с помощью модифицированного теоретико-методологического инструментария, разработанного некогда Кантом на основе положений ньютоновской механики. Критический метод Канта, развитый неокантианцами, получил название трансцендентального и позволил саму философию поднять на уровень науки;

      3.Обоснование  и защита рациональности культуры. Культурфилософия неокантианства  ведет свое происхождение от  кантовского выражения «культура разума» и имеет значение не только для Баденской, но и для Марбургской школы. Свои поиски в области теории познания неокантианцы через анализ «образцовых» наук (математики и математического естествознания) распространили на все остальные науки и все «объективации» духовной жизни, то есть на все культурные феномены, что стало возможным благодаря понятию значимости: определенность значимости лежит в основе определенности культурных феноменов. 
 
 

                                 2. Развитие неокантианства в России  

      Призыв  «назад к Канту», который прозвучал  в середине 60-х годов в немецких философских кругах и привел к  созданию неокантианства в 90-е годы прошлого столетия и первое десятилетие нашего века, захватил воображение и большого ряда русских исследователей. Долгое господство позитивизма в социологии было поколеблено. Неокантианство серьезно изменило ситуацию в социальной науке, заложив в теории «великое противостояние» (исторической необходимости и долженствования, «понимания» и объяснения, факта и ценности, социологического реализма и номинализма).¹⁰

      Специфика исследований и научных разработок отечественного неокантианства кроется в культурных и социальных особенностях развития России конца XIX - начала XX века. Этот период в российской истории представляет собой сложное и достаточно противоречивое культурно историческое образование, в котором отразились многие духовно-нравственные и социально-политические проблемы и искания того времени. Кризисные явления того времени, вызвали ощущение опасности потрясений глобального масштаба. Русскими душами овладели предчувствия надвигающихся катастроф. Это вызвало поворот социальной мысли к проблемам смысла истории. Особое внимание стали уделять своеобразию и уникальной природе исторических событий, и, прежде всего на отсутствие повторяемости в истории. Следовательно, созрела необходимость обращения к гносеологии как средству разработки адекватных способов выражения индивидуального. В связи с этим возникает другая проблема, требующая изучения – проблема свободы личности, необходимость изучения нравственного сознания. Уникальность русского неокантианства в социологии составляло в немалой степени то, что многие его представители были по своей профессиональной подготовке и научной деятельности правоведами (Б. Кистяковский, Л. Петражицкий, П. Новгородцев). В связи с этим проблемой русского неокантианства стала проблема изучения правовой сферы общества, особое значение уделяется понятием «естественное право» и «общественный идеал».

      «В России наибольшее распространение получило неокантианство в духе Марбургской или Баденской школ, в стенах которых обучались русские студенты, в последующем распространявшие взгляды своих учителей».¹¹

      «Идеи Марбургской школы защищали немногие. Философско-исторические работы Г. Риккерта и В. Виндельбанда, социологические  исследования Р. Штаммлера, Ф. Тенниса и особенно Г. Зиммеля переводились и печатались в журналах и отдельными изданиями, оперативно рецензировались и обстоятельно обсуждались в печати. Уже первые русские последователи нового течения были не простыми популяризаторами модного лозунга «назад к Канту», а весьма оригинальными соперниками немецких коллег. Не случайно ряд исследований по логике и социальным наукам был вначале опубликован русскими авторами (Л. Петражицким, Б. Кистяковским, А. Гуревичем и др.) в Германии, где они приобрели известность среди специалистов.

      «Можно  выделить основные моменты неокантианской концепции социологии:

      1. Приоритет логических основ. 

      2. Критика понятий и языка социологии.

      3. Гносеологическое философствование.

      4. Акцентирование внимания на проблемах  культуры ценностном аспекте человеческого поведения.»¹²

      «В  зависимости от некоторых особенностей русское неокантианство можно разбить на три группы: более или менее ортодоксальное ядро (А. Лаппо-Данилевский, Б. Кистяковский); течение, постепенно c6лижающееся с философским иррационализмом (П. Новгородцев, В. Хвостов и «пятившиеся от Маркса к Канту» П. Струве и М. Туган-Барановский); сторонники «индивидуального психологизма», с известной симпатией относящиеся к психологическому позитивизму (Л. Петражицкий и его последователи).»¹³

      Рассмотрим  крупнейшие работы представителей русских  неокантианцев.

      Богдан  Александрович Кистяковский¹⁴ (1868-1920) родился в Киеве в семье профессора права Киевского университета. Пошел по стопам своего отца, став крупным ученым в области права, философии, социологии. Обучался в Киевском, Харьковском, Дерптском университетах, был исключен из каждого за участие в революционной деятельности. Завершил образование в Германии, где занимался в семинарах Г. Зиммеля и В. Виндельбанда, одного из основателей неокантианства. Преподавал в московских и киевских высших учебных заведениях.

      «Общество, по его мнению, это психическое  взаимодействие людей. А так как общество – психическое явление, его нельзя рассматривать при помощи пространственных категорий, ведь психические процессы очень отличаются от физических процессов и количественно неизмеримы.»¹⁵

      «Богдан Александрович Кистяковский правильно отмечал, что психика индивида под воздействием общества изменяется. Общественная эволюция – это сложное понятие. Исследовать его можно только после рассмотрения более простых социальных законов, которые составляют основу данных процессов развития и действуют всегда одинаково. Он считал, что соотношение социальных законов и законов развития общества такое же, как физических и химических законов, с законами геологии. Геология изучает явления, которые являются результатом сложного взаимодействия основных физических и химических законов. Социальная эволюция, по мнению Кистяковского, это сложный результат пересечения ряда различных причин, которые можно проанализировать в отдельности и объяснить при помощи основных социальных законов. При этом пересечение разных причин и сведение их в ту или другую комбинацию – чисто историческая случайность. Для открытия закона необходимо изолировать однородные явления, которые находятся в причинной связи между собой. Только знание нескольких пересекающихся рядов причин даст возможность вывести закон. Он выступал против проведения аналогии между обществом и организмом. Кистяковский, как и все неокантианцы, отмечал наличие кризиса в современном социальном познании и считал, что выход из него надо искать в области методологии. Он убедительно показал, что большинство понятий социологии были или некритически перенесены из сферы донаучного, обыденного сознания, или взяты из сферы других наук, отсюда их бессодержательность, неопределенность, произвольность. Одна из основных причин кризиса, по его мнению, заключалась в некритическом заимствовании позитивизмом категорий и методов естественных наук, что привело к игнорированию специфики предмета социального знания. Поэтому он настаивал на «пересмотре всех основ» социального познания.»¹⁶