Политические конфликты. 6

20

План.

1.      Введение.

2.      Общая теория конфликта:

а) Что такое социальный конфликт.

б) Субъекты и участники конфликта.

в) Объект конфликта.

г) Основные виды социальных конфликтов.

д) Основные стадии развития конфликта.

е) Функции социального конфликта.

3. Политические конфликты:

    а) Предмет политического конфликта.

б) Конфликты авторитарной власти.

в) Конфликты демократической власти.

г) Причины возникновения и типология политических конфликтов.

д) Основные способы разрешения политических конфликтов.

4. Заключение.

5. Библиография.

Политические конфликты.

Предметом политического конфликта всегда является власть. В своей предметной деятельности люди обращены к миру ве­щей, который они перерабатывают, комбинируют, преобразуют. Находясь в контакте как члены группы, люди строят систему вза­имоотношений и взаимовлияний, а она, в свою очередь, превра­щается в пирамиду уровней управления. Вершина этой пирами­ды и является политической властью.

Власти неоткуда взяться, кроме как из недр социальной жизни, в конце концов политический уровень бытия можно даже считать уровнем социального взаимодействия. Но важнейшей характерис­тикой власти является ее «надпредметность», парение над миром вещей и прямых предметных действий человека. Притягательной же стороной политической власти является то, что она воздейству­ет на мир предметов. Нематериальная человеческая мысль движет рукой так, что мы даже не удивляемся, даже не замечаем, что наша рука слушается и в точности выполняет наше желание. Но ни на­ука, ни искусство, ни иные формы чистой знаковой природы не пре­тендуют на немедленное и всеобъемлющее воплощение в жизнь. Власть же претендует. Она охвачена жаждой самоутверждения «здесь и сейчас». Любой начальник невыполнение своего приказа считает чуть ли не нарушением законов природы. Абсолютизиро­ванная власть мыслит себя именно тем духом, который оживляет и приводит в движение беспрекословно послушное тело общества.

Важнейшей функцией политической власти является установ­ление общеобязательных норм общественной жизни и контроль за их соблюдением. Эти функции уже по самому своему существу нацелены на создание и поддержание общественного порядка, а следовательно, и условий для урегулирования подрывающих  этот порядок конфликтов.

Со времен распада родоплеменной организации общественной жизни воплощением высшей власти в обществе стало государство. В марксистской теории общественного развития возникновение государства объясняется тем, что в результате разложения пер­вобытных общин образовались антагонистические классы (класс угнетателей и класс угнетенных), которые находятся в состоянии перманентного конфликта друг с другом. Государство — продукт этой борьбы: оно возникает как сила, способная подавить борьбу угнетенного класса против угнетателей и тем самым не допустить, чтобы классовый конфликт разрушил общество. Маркс опреде­лял государство как аппарат насилия, находящийся в руках гос­подствующего класса (угнетателей) и используемый им для удер­жания в повиновении угнетенных масс. Он, таким образом, подчеркивал классовый характер государственной власти, ее функцию охраны интересов господствующего класса; главная задача государства с этой точки зрения состоит в насильственном разрешении межклассовых конфликтов в пользу господствующе­го класса.

Многие философы и социологи, в отличие от Маркса, обраща­ли внимание прежде всего на другую сторону дела, считая глав­ной функцией государства сохранение порядка в обществе; с этой позиции оно есть сила, встающая над конфликтующими класса­ми и ограничивающая рамками закона их конфликтные действия. Государство определяется здесь как орган примирения классов, утихомиривающий их борьбу. Такая трактовка государства раз­вивалась Гоббсом, Руссо и другими сторонниками теории «обще­ственного договора». Согласно Гоббсу, например, до возникнове­ния государства жить в обществе было небезопасно: шла «война всех против всех» («bella omnia contra omnes»). Такая война при­вела бы людей к взаимоуничтожению. Чтобы не допустить этого, нужна сильная власть. Она и обрела форму государства, которое люди согласно заключенному ими «общественному договору» на­делили чрезвычайными насильственными полномочиями в целях предотвращения всеобщей гибели. Гоббс называет государство «Левиафаном» — по имени страшного мифического чудовища, упоминаемого в Библии. Весьма грозным является государство и в понимании Вебера:

«Государство есть то человеческое сообщество, которое внутри определенной области... претендует (с успехом) на монополию легитимного физического насилия... Право на физическое насилие приписывается всем другим союзам или отдельным лицам лишь настолько, насколько государство со своей стороны допускает это насилие, единственным источником «права» на насилие являет­ся государство».

Вклад государства в мировую цивилизацию велик. Достаточ­но сказать, что лишь в обществах, имеющих государство, сфор­мировался рациональный подход к миру и человеку. Появились разработанные нравственные системы (религиозные), наука, пра­во, образование. Многие открытия творческого гения человека стали вечным достоянием человечества, потому что они были со­хранены в государственных учреждениях. Стали возможны еди­ная историческая хронология; преемственная форма записи речи и счета; меры длины, веса, температуры; единая юридическая традиция (от римского права) и многое, многое другое. Все это — средства регуляции внутри- и межгрупповых конфликтов. Пере­чень таких средств, создаваемых при участии государства, можно и продолжить: суды, выборы, парламенты, посольства, деньги, музеи; наконец, книгопечатание, плод которого читатель сейчас держит в руках.

Но конкретные государства бывают разными, и конфликты в них протекают тоже по-разному. Характер их определяется тем, каково направление развития власти. Важнейшим моментом здесь является отношение власти к обществу.

Ф. Хайек дал понятный образ двух форм управления, взяв за основу уличное движение транспорта. Регулировать потоки можно, объявив правила перемещения и установив светофоры и знаки. Тогда водитель сам выбирает маршрут, сообразуясь с правилами и учитывая дорожную ситуацию. Власть же должна лишь контролировать правильность пове­дения водителей, не допуская нарушений установленных норм. Но воз­можен и другой подход. Случается, что водители выбирают не лучший маршрут, едут недогруженными, попадают в пробки. А что если снять все знаки уличного движения, рассчитать, куда лучше всего направить транспорт, обобществив его, и дать каждому водителю по маршрутному листу с точным указанием времени его движения? Так как общая ситуа­ция постоянно меняется, то маршрутные листы придется выдавать чуть ли не каждый день, подгоняя расчеты под «оптимальный план». Об­щий рисунок потоков будет также меняться: сегодня по этой улице едут только в одну сторону, завтра только в другую, послезавтра движение будет двусторонним, а потом и вообще будет запрещено. В этом случае уже придется спланировать все потребности населения и «маршруты» их удовлетворения.

Первый способ регулирования ориентирован на демократичес­кое управление в духе либерализма. Второй – явно тоталитар­ный. Каждая система управления будет иметь конфликты, но они будут различными.

При «движении без светофоров» власть берет на себя полную ответственность за происходящее, максимально лишив людей сво­боды и творчества. Какого типа конфликты могут возникать в об­ществе при такой организации власти?

Любая неудача в «планировании» будет восприниматься как дискредитация власти, чего она допустить не сможет. Самый об­раз правления зиждется на догмате ее непогрешимости и полной компетентности. С. Л. Франк писал: «Простая убежденность, уве­ренность в своей правоте не дает обоснования деспотизму: ибо убежденность не противоречит признанию за другими людьми права иметь другие убеждения. Только та вера, которая состоит в сознании безусловного, сверхрационального, мистического про­никновения в абсолютную истину, устраняет равноправие между людьми и дает верующему человеку внутреннее право на деспо­тическое господство над людьми».

Любой сбой в правлении может поколебать веру. Поэтому даже самая малая неудача должна быть списана на какого-либо врага. Защита своей идеологической чистоты осуществляется милита­ризацией страны в двух направлениях: готовятся к обороне про­тив происков соседних держав и ищут предателей, двурушников или заговорщиков среди своих. За семь веков су­ществования инквизиции в Европе было казнено более 10 милли­онов ведьм и колдунов. И чем жестче, чем авторитарнее была власть, тем сильнее лилась кровь. Например, в деспотической Ис­пании жертв было намного больше, чем в Англии, где постоянно укреплялась правовая система (даже в самые мрачные годы там инквизиция не могла использовать пытку). Опричный террор в России привел страну в запустение, породил «смутное время», проторил путь польской интервенции.

Словом «нет» объединить легче, тем более, что оно ориентиру­ет на уничтожение, изъятие, устранение. Люди, которые не мо­гут найти себя в серьезном и полезном деле, свое чувство непол­ноценности легче всего могут облегчить протестами и разрушени­ем. Впоследствии названия этих «героев» своего времени по справедливости обретают зловещий смысл: опричник, фашист, чекист, хунвэйбин. Дело даже не в том, что таких людей стано­вится больше, а в том, что они начинают играть активную роль, заглушая голоса более благоразумных. Начинается нравственное одичание, излечение от которого проходит очень медленно. Кон­фликт экстремизма и сознательности разделяет страну, захваты­вая все социальные слои. Так тоталитарная власть демонстриру­ет «общественную поддержку» своим крутым мерам.

Не менее парализует страну и возникающий конфликт долж­ного и сущего. Все государственные информационные средства ра­ботают только в поддержку своего безгрешного правительства. Значит, сведения о недостатках устраняются из официальной кар­тины жизни. Но ведь информация о какой-либо неполадке — это только ее симптом, а замалчиванием симптома не излечишь бо­лезнь. Просто она будет развиваться неконтролируемо. Обладая полнотой власти, высший правительственный эшелон меньше всего связан с почвой, с реальными процессами жизнестроительства. Отбирая информацию по критерию должного, власть все боль­ше слепнет, все сильнее погружается вены наяву. Но «низы» не могут создать богатой и связной картины происходящего, ибо на­ходятся под неусыпным контролем власти. Они опираются скорее на свой эмпирический опыт и не доверяют официальному мифу. Ин­формационные потоки в социальных структурах становятся дез­организованными. Терпеливая и сложная работа по выработке рациональных идей заменяется безнадежным отмахиванием от официальной брехни. В литературе эта проблема иллюзий и ре­альности является одной из ведущих. Чего только стоит одно выс­казывание Чичикова о мертвых душах, которые он хочет приоб­рести: «не живые в действительности, но живые относительно за­конной формы»!

Реально работающие сословия, лишенные нормальной инфор­мации об общественной жизни, все равно вынуждены делать свое дело и не могут укусить локоть, даже если это им прикажут. Но и отказаться не могут. Поэтому приказы начальства должны казать­ся исполненными, для чего изыскивается изощренный и извра­щенный путь отчетности. Любая же проверка вскрывает подлоги и приписки. Растет взаимное ожесточение. Начальство во всех исполнителях начинает видеть помеху их административным стремлениям. Низшие же сословия призывают чуму на голову «бояр». А в фольклоре все больше появляется пословиц пессими­стического или циничного свойства: «Плетью обуха не переши­бешь», «Не подмажешь – не поедешь», «Высоки пороги на мои ноги», «Правда хорошо, а счастье лучше».

Общество авторитарного типа очень медленно обретает мате­риальные и культурные блага. Правительство занято самосохра­нением и самооправданием. Труженики прижаты к черте беднос­ти. Но и властные структуры не лишены специфических для это­го типа правления конфликтов.

Поиски врагов не могут ограничиться выуживанием недоволь­ных из низших сословий. Чтобы держать в узде правительствен­ный аппарат, власть должна постоянно бросать на растерзание толпе и своих представителей, которые ее якобы порочат. В Рос­сии самодержавие постоянно играло с низами в игру «плохие боя­ре» . Любое устранение негодного оппозиционера из знати обстав­лялось как забота царя об общей справедливости (а в народном со­знании царь хорош, а бояре — железные клювы). Но не менее действенным является уничтожение невиновного в приписывае­мом преступлении функционера. Если он виноват, то его наказа­ние можно объяснить рационально. А это нежелательно, так как в таком случае может зародиться крамольная идея соучастия во власти и стремление улучшить положение дел, что дискредити­рует начальство, которое как бы недосмотрело.

Полезный для дела диалог лучше вести рационально. Но по­слушание и беспрекословное подчинение возрастает на почве ир­рационального. Бойся и на всякий случай забегай вперед в услуж­ливости перед начальством, в демонстрации преданности. И если кого-то из твоего окружения поразил гром немилости, а ты не зна­ешь причины, то тем лучше. Свое нынешнее положение ты мо­жешь рассматривать как чудо, как благоволение власти. Можно представить, какие трудности испытывает в таких условиях чес­тный и рационально мыслящий функционер. Он ведь попадает в зону конфликтов, протекающих по закону волчьей стаи: демон­стрируй слабому свою силу, а сильному — покорность; обязатель­но участвуй в травле обреченного на гибель; не имей своего мне­ния; не упускай своего; не высовывайся.

Положение усугубляется тем, что при тоталитарной власти невиновных-то и не бывает. Послушание функционера достига­ется не только демонстрацией расправы над тем, чья вина непо­нятна. Требуется участие в расправе. Мало того, особенно важно заставить неоперившегося функционера продать или осудить того, в чьей невиновности он не сомневается (друга, близкого род­ственника). Затем сработает механизм когнитивного диссонан­са: если я это сделал, значит, надо было. А рана на совести оста­нется. И чтобы не заросла, нужно и впоследствии эксперимент повторить.

Так, большинство членов сталинского политбюро вынуждены были принести в жертву кумиру своих близких родственников:

Молотов и Калинин — жен, Каганович — брата. Поэтому даже у преуспевающего функционера сломан нравственный стержень. И если наступал черед этого «боярина» идти на эшафот по липо­вому обвинению, то у жертвы уже не было сил сопротивляться. Она не находила должных оснований призывать своих «соратни­ков» к справедливости, потому что ранее сама поддерживала та­кой же произвол. Если посмотреть на долю погибших от руки «сво­их» (опричников или членов «ленинской гвардии»), то не оста­нется сомнений в том, что эти террористические группы власти были группами самоуничтожения. Та же история повторилась и в «ночь длинных ножей», когда Гитлер избавился от штурмови­ков Рема. Так же был уничтожен по приказанию Мао актив хунвэйбинов. Так же расправился со своим окружением Нерон после поджога Рима.

Поскольку в тоталитарном обществе управление осуществля­ется не на основе незыблемых законов, а по воле правителя, то коррекция ошибок очень затруднена. Когда возникает критичес­кая ситуация, исправить ее при сохранившем власть правителе почти невозможно. Он уже живет в мире своего мифа. Поэтому наиболее часто при отчетливом понимании неизбежного краха власти обострившийся конфликт решается методом заговора и дворцового переворота. Риск же настолько велик, что переворот совершается с отчаянностью и жестокостью. До сих пор историки щадят чувства читателей, когда описывают в массовых изданиях убийство Павла I, которого лишь удавка из офицерского шарфа избавила от страданий. И историческая правда не дает покоя ныне правящим диктаторам. Они знают, что не была естественной смерть Калигулы, Нерона, Ивана Грозного, Гитлера, Сталина. Об абсолютистской власти в России мадам де Сталь однажды ска­зала: «Самодержавие, ограниченное удавкой».

Теперь обратимся к другому образу Хайека – «обще­ству светофоров». Там водители сами выбирают маршрут, т. е. определяют цели и способы своей предметной деятельности в со­ответствии со своими интересами. Согласованность совместной жизни заключается в том, что достижение своих выгод оказыва­ется возможным через согласование своих действий с действиями другого в рамках принятых «правил движения». В идеальном ва­рианте сами эти правила устанавливаются путем волеизъявления всех участников движения. Затем избираются контролеры за вы­полнением правил, обязанные наказывать их нарушителей. За всеми водителями остается право возбуждать расследование за любое нарушение правил движения другим водителем и обжало­вать действия контролеров. Кроме того, избирается обществом орган, который проводит плановую проверку работы контролеров.

Итак, каждый водитель участвует в выработке правил, в их защите, в создании контрольного органа. Он, этот водитель, осоз­нает свою прямую причастность к тому порядку, который уста­новлен. Нетрудно расшифровать приведенную аналогию: води­тель — это гражданин, корпус контролеров — орган власти, пра­вила движения — законы. Общество в своей жизни опирается на правопорядок и законность.

Со стороны такое общество может показаться просто склочным. Постоянно дискутируются какие-то вопросы, связанные с пунктом А параграфа В закона С. Споры идут о каждой формулировке, циф­ре, запятой. На известных общественных деятелей изливаются ушаты компромата, суды полны тяжб по самым пустяковым пово­дам. Только кончились выборы в высший орган власти, как началась избирательная кампания в местное самоуправление. А это опять рек­лама, полемика претендентов, агитационные шоу, вскрытые злоупот­ребления кандидатов в депутаты. Но в сравнении с обществом «пол­ного единодушия», где на каждом шагу встречаются «временные трудности» и «досадные сбои», это шумливое сборище спорщиков может иметь весьма отлаженный механизм исполнения и контроля. И нет ни ежегодных битв за урожай, ни перебоев со снабжением, ни кампаний по повышению политической грамотности, ни бесплатно­го сбора металлолома для помощи национальной металлургии.

Хороший шахматист отличается от плохого тем, что думает не над ближайшим ходом, а о вариантах дальнейшего развития борь­бы. Поздно думать о победе за один ход до неизбежного мата, ко­торый тебе приготовил противник. Так и в демократическом об­ществе обсуждают «правила игры», продумывая их практические последствия. Сенат древнего Рима при выборе вариантов строи­тельства водопроводов руководствовался правилом: предпочесть тот проект, по которому акведук проработает триста лет. Лучше спорить на стадии принятия плана, чем в момент обнаружения просчета в готовой конструкции. Свобода выражать и защищать свои мнения породила и логику, и науку, и правосознание. Уча­ствуя в выработке новых правил, каждый член общества не толь­ко вносит свой интеллектуальный вклад, но и принимает на себя ответственность за поддержание утвержденного большинством по­рядка. Здесь заложена наивысшая гарантия исполнения приня­того правила. Так формируются правовые отношения.

В тоталитарном обществе право и закон не различаются. Пра­во – это та привилегия, которую дал закон. А закон – это фикси­рованное волеизъявление правителя. Захотел правитель – и из­менил закон, а тем самым и правовые отношения. Кому-то приба­вил привилегии, а кому-то и урезал. В обществе с устойчивыми демократическими традициями право – это закрепленные в об­щественном сознании, поддержанные авторитетом общества пра­вила, гарантирующие свободу в исполнении определенных дей­ствий, в удовлетворении определенных потребностей. Закон лишь оформляет право. Поэтому власть может издать закон, который будет признан обществом как неправовой. И в этом случае обще­ство получает основание для смещения правительства.

Европейские государства средневековья не были демократичес­кими по политическому устройству. Но в них были демократичес­кие подсистемы. Например, существовали сословные институты: ремесленные цехи, налоговые городские парламенты, имперские сеймы, сословные суды. Европа признала ценность римского пра­ва. Поэтому важнейшая в социальной жизни система вассалитета зиждилась на договорной основе. Если сеньор нарушал договор, то вассал был обязан, именно обязан, отстаивать свои права – либо в сословном суде, либо с оружием в руках. И не один правитель был свергнут своими вассалами как клятвопреступник, нарушив­ший ленные права.

Если закон опирается лишь на волю правителя, он представ­ляет собой юридическую формулировку, которую всегда можно изменить. Если же закон опирается на систему права, то он под­крепляется волей тех, кто его вырабатывает и воплощает. Право проникает в сознание каждого его носителя как норма социаль­ной справедливости и делает этого носителя его самым активным защитником.

Для примера приведем два эпизода из XVI века. Когда в 1564 г. Иван Грозный покинул Москву, то жители столицы с ужасом поняли, что осиротели. Они бросились в Александровскую сло­боду, куда удалился царь, и стали упрашивать его вернуться в столь­ный град, уступая ему во всем. Пусть казнит каких угодно ослушников, только не покидает свое бедное стадо. Так был расчищен путь опричнинному террору.

Чуть позже французский король Генрих VI захотел вступить в свою резиденцию – в Париж, но парижане не пустили его, пока король не согласился принять их условия, которые горожане считали соответ­ствующими праву. Готовность короля и его подданных вести перегово­ры на основе права стала источником прекращения кровавой религи­озной войны.

Законы как таковые правителю не нужны, если у него есть сила. Реальный закон по своей сути есть договор власти с обще­ством на добровольное поддержание определенной нормы. В этом случае закрепляются права социальных низов. Сохранность этих прав через имеющийся закон и их расширение через новый ук­репляет систему правовых отношений. Поэтому конфликты, ко­торые возникают между властью и обществом, направлены на зак­репление и расширение правопорядка. И Европа только выигры­вала, что конфликт принимал форму споров о законах в сеймах, парламентах, судах присяжных и даже в университетах, которым приходилось рассматривать тяжбы подданных с королями. Реше­ния по конкретным случаям (прецедентам) входили в корпус за­конодательства, укрепляя систему права. Великая хартия воль­ностей, утвержденная английским королем в 1215 г., до сих пор является действующим юридическим документом, основой бри­танской правовой системы.

Но можно сказать и больше. Конфликт при выработке власт­ных решений был положен в основу функционирования управ­ляющей системы. Помимо сословных объединений в Европе реально существовало еще несколько сообществ, обладавших определенной независимостью от короны. Это католическая цер­ковь, имевшая нравственный авторитет и подчиненная папе рим­скому. Это университеты, которые обсуждали вопросы научной истины без мелочной административной опеки государственной власти. В университетской науке существовали разные школы. Даже церковь дозволяла монашеским орденам иметь свой устав, нормы поведения, специфический подход к духовному поприщу (например, августинцы уделяли большое внимание познаватель­ной деятельности, францисканцы выступали как нищенствую­щее братство).

В XVII-XVIII вв. Локк и Монтескье теоретически обосновали идею разделения властей, выделив три независимых ветви: зако­нодательная, исполнительная и судебная. Эта идея легла в осно­ву конституционного устройства Соединенных Штатов Америки, а затем стала всеобщим завоеванием демократической цивилиза­ции. Все три ветви власти подчинены конституции, созданной общественной волей (волей нации, народа). Благо нации — это то, что определяет и ограничивает действия институтов власти. Кон­ституция является важным законом – притом законом прямого действия. Никакое правительственное или судебное решение не может быть в противоречии с конституцией.

Это значит, что общество в целом может контролировать дей­ствия власти, соотнося их решения с конституционным законом. Через выборы в органы управления общество контролирует за­конодательную власть, при необходимости вполне законным путем ее смещает или сменяет. У каждой из трех ветвей есть своя компетенция, и ни одна власть не может подменять деятельность другой. Разделение властей обеспечивает познавательную пол­ноценность, объективность в оценке действительности и выра­ботке планов. Две власти не дают третьей злоупотребить своими возможностями из соображений сиюминутной выгоды. Согласие же между ними стоит многого.

Если три независимые системы в обработке информации совпа­дают в своих выводах, то их объективность возрастает. Надо за­метить, что «рассредоточение» реальной власти осуществляется не только по трем руслам. Признанной четвертой властью явля­ются средства массовой информации, которые сильны обществен­ным мнением. Все большее влияние оказывает на жизнь общества наука, у которой свои критерии истины. Политические партии не просто вербуют себе сторонников, они формируют определенный взгляд на мир и программы воздействия на ход событий. Развива­ется эффективная система обратных связей. Каждое крупное со­бытие обсуждается внутри властных и общественных структур и между ними. Возможная реакция других учитывается при пла­нировании действия своей группы. Формируется то, что А.Г. Здравомыслов назвал «рефлексивной политикой».

Принципы демократии и либерализма делают власть более гиб­кой, более устойчивой и более гуманной. Но это не значит, что она становится совершенной. Поклонники политической мифологии обещают своим последователям идеальную жизнь. Но они тут сле­дуют правилу: уж если мечтать, то ни в чем себе не отказывать. Сторонники демократии отказываются от подобного утопизма.

Демократия обращена к человеку, активно реализующему свои намерения на свое личное благо. И было бы странно, если бы ус­пех демократической власти не зависел от совокупного личност­ного потенциала. Люди различны: среди них есть умные и глу­пые, ленивые и трудолюбивые, ответственные и равнодушные. Все они наделены одинаковыми гражданскими правами, но вносят разный вклад в социальное взаимодействие и в социальное твор­чество.

Равное избирательное право (один человек – один голос) дано гражданам не потому, что они одинаково совершенны и преданны общественным идеалам. Просто любые способы отбора «достой­ных» подразумевают наличие отбирающих и знание ими точных мерок совершенства. Есть группы, которые обладают правом от­бора: это судьи в спортивных состязаниях, ученые советы по при­суждению научных степеней, экспертные комиссии по присуж­дению воинских и иных званий. Но все они осуществляют част­ный отбор, и несогласие с ними можно высказать, обращаясь в суд или к общественному мнению. А как опротестовать неправильные действия специалистов «по общественному благу»? Прерогатива защищать общественное благо может быть в распоряжении толь­ко у всего общества. В этих условиях общество постоянно вступает в конфликты с бюрократическим аппаратом. Вебер эффективность бюрократии связывал с тем, что она способна использовать высококлассных специалистов (функциональный принцип) и выстраивать систе­му их подчинения (иерархический принцип). Бюрократия долж­на быть нейтральной в разрешении всех конфликтных ситуаций, подведомственных ей: пользоваться формальной системой правил; реагировать не на лица и интересы спорящих, а на обоснованность их аргументов; не извлекать никакой выгоды для себя при при­нятии любого решения. Короче говоря, строго соблюдая правила и законы, служить «делу, а не лицам», не быть продажной. Но даже математика XX века осознала, что не бывает абсолютно точ­ного знания. Согласно теореме Геделя, любая математическая си­стема сталкивается с утверждениями, по поводу которых она не может решить: ложные они или истинные. А что говорить о запу­танной социальной жизни? Любые законы имеют «щели» и «дыры», и бюрократия, естественно, будет их использовать в свою пользу. Регулирование конфликта общества с бюрократией идет в нескольких направлениях.

У бюрократии принципиально иной правовой статус, чем у граждан.

Гражданин имеет право делать все, что не запрещено законом. Поэтому потенциально возможные действия гражданина нельзя исчерпать никаким списком. Чиновник же, наоборот, имеет право делать только то, что установлено законным образом. Действия чинов­ника могут быть перечислены списком его полномочий.

Из распоряжения бюрократии нужно изъять максимальное количество собственности, передав ее в частные руки. Только тог­да бюрократическое воровство сократится. Как можно большее количество опекаемой бюрократией собственности должно быть под контролем общества. Документы в запертых архивах, карти­ны в закрытых запасниках музеев пострадают значительно боль­ше от краж и подлогов чиновников, чем от любопытства любите­лей истории или живописи, от свежего воздуха или солнечных лучей. Любой член общества, пользующийся государственной соб­ственностью, проверяет ее состояние значительно лучше, чем го­сударственная инвентаризационная комиссия. Действия бюрок­ратии могут быть обжалованы в судебном порядке. Контроль над ней ставит избранный всенародно законодательный орган. Ее дей­ствия обсуждают свободные средства массовой информации.

Столь же устойчивым является конфликт по поводу полити­ческой компетентности граждан. Одним кажется, что механичес­ки подсчитанное большинство голосов само по себе содержит ре­шение поставленных проблем («народ не ошибается»). Другие больше доверяют ответственности и компетентности политичес­кой элиты. Популисты апеллируют к количественному аспекту демократии, а элитисты – к качественному. Американский соци­олог Антони Обершелл в книге «Социальный конфликт и соци­альные движения» так описывает борьбу двух тенденций в аме­риканской политике: «Внутри американской демократической политической тради­ции, основанной на идеалах политического равенства и принципах народного суверенитета и правления большинства, всегда существо­вала и будет существовать – и, скорее всего, будет существовать всегда – напряженность между элитистской (Гамильтоновской) и популистской (Джефферсоновской) ориентациями. Действительно, каким образом предпочтения большинства народа могут быть пре­вращены в закон? Те, кто не доверяет народной мудрости, и те, кто, напротив, не доверяют мотивам народных избранников и хотят минимизировать неравенства, являющиеся результатом политичес­кой дифференциации граждан, предпочитают различные формы структурной организации претворения демократических принципов в жизнь. Популисты считают, что законодатели – это необходимое зло и они должны быть лишь исполнителями народной воли. Элити­сты рассматривают законодателей в качестве полезного посредника между предрассудками общественного мнения и формированием об­щественной политики. Популисты выступают за частные и прямые выборы, имея в виду, что первичные выборы проверяют влияние партийных боссов, действующих группами и объединение. Они ис­пользуют референдум как противовес влиянию законодателей. Эли­тисты находятся в оппозиции к этим институтам. Распространение элитизма подрывает демократию в пользу олигархии. А распростра­нение популизма вполне может способствовать установлению дик­татуры и подавлению прав меньшинства нетерпеливым большин­ством. Успех демократической традиции в значительной мере осно­вывается на противоречиях и напряженности, существующих между этими двумя конфликтующими ориентациями...»