Советская реакция на европейскую интеграцию. 1940-50 гг

МОН РК

КазНУ им. аль-Фараби

РЕФЕРАТ

На тему:

«Советская реакция на европейскую интеграцию. 1940-50 гг.»

Подготовила: Каргина А.

Факультет МО, группа РВ-10

Проверил: Кожахметов К.К.

г. Алматы, 2013 г.

Введение

Отрицательное отношение  Сталина, как, впрочем, и его последователей, к идее и практике строительства  единой Европы достаточно хорошо известно. Свой отпечаток оставили антиинтеграционные установки, которые содержались в ленинской работе «О лозунге Соединённых Штатов Европы», на то, что в конкретной обстановке послевоенного времени проекты европейского объединения воспринимались советским руководством либо как продукт и частное проявление «буржуазного космополитизма», стимулируемого американскими империалистами, либо как проявление тенденций к установлению «англо-французского кондоминиума» в Европе. Корректно отмечается и то обстоятельство, что на оценку интеграционных планов Запада существенно влиял «германский фактор», поскольку осуществление этих планов было связано с углублением раскола Германии и включением западной её части в военный блок, направленный против СССР.  
Вместе с тем, было бы очевидным упрощением считать, что восприятие советским руководством «европейской идеи» оставалось всегда статичным, неизменным, не допускавшим каких-либо отклонений, нюансов и корректив, хотя бы тактического свойства. В этой связи привлекают внимание замечания А.О.Чубарьяна: вначале в советских политических кругах считалось, что главную опасность в Европе будут представлять акции Англии и Франции, роль США считалась второстепенной; лишь позднее «американский фактор» вышел на авансцену, а Великобритания с её «евроскепсисом» стала рассматриваться даже в более позитивном свете. Новые архивные материалы — опубликованные и неопубликованные — позволяют более подробно рассмотреть вопрос о соотношении догмы и реализма, преемственности и изменений в том, как в СССР реагировали на первые шаги европейской интеграции в послевоенном мире.

Часть I

Впервые советское руководство официально высказалось по поводу общеевропейского проекта во время визита в СССР министра иностранных дел Великобритании А.Идена в декабре 1941 г. Обычно внимание исследователей привлекали те пункты в изложенной Сталиным программе послевоенного устройства в Европе, которые касались вопросов границ, репараций, политических союзов и военных баз. Между тем, последний, 19-й пункт «Дополнительного протокола» к проекту советско-английского договора, предложенному советской стороной, содержал весьма недвусмысленную формулу, которая в принципе могла бы удовлетворить самых крайних приверженцев европеизма:  «Признается необходимым создание Европейского Совета как международной организации, в распоряжении которой в качестве орудия сохранения мира в Европе должно находиться определенное количество войск».  
Как известно, даже сейчас Организация европейской безопасности и сотрудничества (ОБСЕ) не располагает собственной силовой компонентой, и европейцы для наведения порядка в собственном доме вынуждены полагаться на механизмы ООН (далеко не всегда эффективные) либо НАТО (достаточно эффективные, но явно не отражающие баланса интересов всех европейских стран). Таким образом, модель, намётки которой воплотились в вышеназванном пункте советского проекта от 16 декабря 1941 г., можно было бы считать даже более последовательной в сравнении с теми, что возникли в Европе впоследствии — не только в период «холодной войны», но и после неё.

Есть ли основания считать, что проблема «европеизма» играла какую-то иную роль в советском внешнеполитическом планировании? Тот факт, что после декабрьских переговоров 1941 г. в советских проектах, представляемых на обсуждение форумов антигитлеровской коалиции, ни разу не появлялось ничего похожего на пункт 19-й из документа от 16 декабря, допускает в принципе двоякое толкование: либо речь шла о принципиальной незаинтересованности в постановке и обсуждении «интеграционной» (а по существу даже и наднациональной!) схемы для Европы, либо, напротив, о том, что соответствующая тематика рассматривалась советской стороной слишком серьёзной для того, чтобы превращать её в разменную монету для политического торга. Автор данных строк в прошлом достаточно однозначно придерживался первого варианта ответа: речь шла о чисто тактическом «европеистском» ходе Сталина, классическом примере его виртуозной риторики по общим и малоактуальным проблемам, с какой он умел если не очаровывать своих партнёров по переговорам, то, во всяком случае, как-то воздействовать на них в нужном ему направлении — по тем вопросам, которые считал первостепенными.

Результаты новых исследований вынуждают несколько ослабить категоричность этого вывода. Немецкий историк В.Лот, в частности, справедливо обратил внимание на тот факт, что после того, как в марте 1943 г. Черчилль в послании очередному конгрессу «панъевропейцев» во главе с Куденхове-Калерги вновь выдвинул план создания «Совета Европы» (наряду с «Советом Америки» и «Советом Азии»), Сталин «не отверг в принципе» эту концепцию, высказавшись лишь за вхождение США и Советского Союза как в «Совет Азии», так и в «Совет Европы». Сюда можно добавить, что на Тегеранской конференции, где впервые на высшем уровне обсуждалась схема Черчилля, Сталин выступил с интересной инициативой о создании сети «стратегических пунктов» на территории Европы, на которые должна была опираться система предупреждения и санкций в отношении возможных нарушителей европейского мира. Заслуживают упоминания также и упорные попытки советской делегации на конференции в Думбартон-Оксе продвинуть вопрос о создании «международного военно-воздушного корпуса» по поддержанию мира (в данном случае речь шла о глобальном плане, выходящем за пределы европейской территории, однако характерно, что он базировался на основе фактического признания принципа наднациональности). Очень сомнительно, чтобы и в данном случае речь шла о чистой демагогии. Очевидно, что с советской стороны заинтересованность была главным образом в том, чтобы обеспечить себе постоянный доступ к достижениям западной технологии в области авиастроения и эксплуатации современной авиационной техники, но это лишь подтверждает серьёзность соответствующих проектов, которые отражались, кстати, не только в ходе переговоров в Думбартон-Оксе, но и в работе созданной при НКИД Комиссии по вопросам послевоенного мирного урегулирования («Комиссия Литвинова»). 

Обычно доказательство абсолютного  и неизменного «антиевропеизма» советской концепции послевоенного  мира усматривают в том, что в  ней не было места для проектов региональных межгосударственных объединений  федеративного или конфедеративного характера, на создании которых особенно настаивали англичане, соответствующим  образом настраивая эмигрантские правительства, прежде всего, государств Восточной  и Юго-Восточной Европы. Более  того, пойдя вначале (во время переговоров  с Иденом в декабре 1941 г.) на включение  в проект советско-британского договора упоминания о возможности создания таких объединений, советская дипломатия впоследствии делала всё, чтобы «похоронить» соответствующие проекты, добившись в конце концов на Московской конференции министров иностранных дел трёх держав практического их дезавуирования. 

Однако, вывод о принципиальной оппозиции советской стороны идее общеевропейского сотрудничества слишком категоричен. Дело в том, что даже самые последовательные «интеграционисты» рассматривали проекты региональных федераций как нечто похожее на отвлекающий манёвр противников общеевропейской идеологии, как помеху на пути к подлинно единой Европе. Тот же Брейлсфорд, по существу, соглашался с одним из основных пунктов советской пропаганды против создания региональных межгосударственных объединений, который сводился к тому, что они означали бы реставрацию «санитарного кордона» на западных границах СССР. «Создание "сверхгосударства" на базе предлагаемых условий (настоящее правительство, армия, более сильная, чем остальные, собственные налоги), другими словами, на основе отказа от национального суверенитета, в случае своего осуществления было бы чревато крайне серьёзной опасностью, особенно для государств, которые, подобно Франции, не принадлежат к числу тех, которые — справедливо или нет — признаются лидерами в борьбе против Гитлера» (В. Липгенс). 

Сложная борьба по вопросу, поддерживать или не поддерживать идею «Соединённых Штатов Европы», шла в  Великобритании. За неё выступал, например, С.Криппс, деятель довольно левого толка, против — видный дипломат консерватор Г.Джебб: «...объединённая Европа, — аргументировал он, — окажется фактически германской Европой». Казалось, это подтверждает мысль о размежевании «левых» и «правых» как её формулирует В.Липгенс: первые — за интеграцию, вторые — против. Но вот ещё один факт: специальная комиссия, созданная лейбористской партией для обсуждения проектов послевоенного мира (возглавлял X.Дальтон), после консультаций с представителями других социалистических партий Европы пришла к выводу о нежелательности создания «интегрированного» и «федерированного» объединения стран континента — тем более на «наднациональной основе». Если же говорить о настроениях не в элите, а в «низах», то там вообще идея каких-то надгосударственных объединений не пользовалась какой-либо популярностью. Это мнение высказывает, в частности, прямо полемизируя с Липгенсом, другой немецкий историк — Т.Шидер, и с ним можно согласиться; возражение вызывает лишь то, что этот массовый настрой он несколько презрительно именует выражением «примитивного патриотизма». 

В недавно вышедшем сборнике по истории советской политики в  германском вопросе опубликована запись беседы Сталина и Черчилля 17 октября 1944 г., во время визита последнего в  Москву. Там, в частности, впервые  приведён весьма любопытный обмен мнениями по вопросу о будущем Европы: «Черчилль заявляет, что зло в Европе заключалось в том, что существовало 10 — 15 различных валют, несколько дюжин таможен. Все это мешало торговле. Он, Черчилль, хочет видеть Европу процветающей, и потому представляется целесообразным найти некоторую форму экономического объединения государств Европы в виде, например, таможенного союза. Сталин же заявляет, что в первые три-четыре года после войны в Венгрии, Чехословакии и Польше будут преобладать настроения национализма. Первым желанием этих народов будет желание устроить по-своему свою национальную жизнь. Эти народы будут противиться ущемлению их прав путем объединения их с другими странами. Поэтому едва ли народы европейских стран согласятся на создание таможенных союзов. До какой степени режим Гитлера развил национальные чувства, показывает пример Югославии, где не только хорваты, но и черногорцы, словены и сербы и мелкие национальности — все хотят иметь свою автономию. В первые годы после войны над другими желаниями народов будет превалировать желание пожить полной национальной жизнью без помех. После прошлой мировой войны были созданы некоторые несостоятельные государства, и они потерпели банкротство, так как их создание было малообоснованно. Но теперь было бы опасно кинуться в другую крайность и заставлять малые народы объединяться друг с другом. Трудно представить себе, чтобы чехи и венгры, даже чехи и поляки нашли общий язык. Поэтому он, тов. Сталин, считает, что сейчас невозможно думать об объединениях, хотя в будущем они не исключены. 
Существенным фактором, определившим отрицательное отношение советского руководства к европейской интеграции, было и то обстоятельство, что ни один из её проектантов не предполагал участия в ней Советского Союза, и, более того, такая интеграция означала фактически противопоставление всей, или почти всей, Европы Советскому Союзу.  

Часть II

Первым практическим шагом  европейской интеграции стал так  называемый «план Шумана»: на его  основе было создано «Европейское объединение  угля и стали», являвшее собой первую в Европе наднациональную организацию, в управление которой перешла  тяжёлая промышленность шести стран  — ФРГ, Франции, Италии, Бельгии, Голландии  и Люксембурга. План был обнародован  в виде декларации французского правительства  от 9 мая и стал предметом обсуждения на Лондонской конференции министров  иностранных дел США, Англии и  Франции, проходившей с 11 по 13 мая 1950 г. 

Первая реакция советских  аналитиков на этот план появилась  необычайно быстро, можно сказать, почти  мгновенно. В «Краткой справке» по итогам Лондонской конференции, составленной четырьмя авторами, представлявшими, очевидно, некий мозговой центр тогдашнего МИДа (Г.Ф.Саксин, В.Г.Трухановский, Н.Ф.Луньков, Г.А.Ратиани), по поводу «предложения Шумана» прежде всего категорически заявлено, что оно «внесено им по указанию американского правительства». Далее столь же категорично утверждается, что «основной смысл этого предложения заключается в том, чтобы под руководством американских правящих кругов создать в Западной Европе военно-промышленную базу для агрессивного западного блока». По сути, единственным доводом в пользу тезиса об «американском плане» стало то, что в его разработке активное участие принимал Моне (так в тексте; правильно Моннэ. — А.Ф.), французский миллиардер, тесно связанный с американскими финансовыми кругами.  
В справке отмечается, кроме того, что планируемое объединение («слияние») индустриальных мощностей Франции и ФРГ будет «конкурентом» Великобритании, в связи с чем английский министр иностранных дел Э.Бевин занял по отношению к французской инициативе «осторожную позицию». Контрастом подчёркнуто позитивное отношение к ней со стороны ФРГ, хотя выбранный для подтверждения этого тезиса пассаж из выступления канцлера Аденауэра 11 мая (в изложении четвёрки: «осуществление этого проекта предоставит возможность германским капиталистам проникнуть во французские колонии в Африке»), разумеется, отражает не главное в интересе западногерманских кругов к «плану Шумана». Заканчивается раздел (и вся справка) изложением «демагогического заявления» Шумана о «возможном участии СССР и стран Восточной Европы в его плане»: мол, русские в принципе могут претендовать на «право контроля над Лотарингией и английскими промышленными центрами», но лишь в том случае, если западные державы получат право контроля над «индустриальными бассейнами Урала и Кавказа».

Оценивая эту первую советскую  реакцию на «план Шумана» и  сравнивая её с прогнозами, которые  ранее давались МИДом относительно возможной повестки дня и решений  Лондонской конференции, можно отметить известное снижение алармистского  тона. В справке от 26 апреля, например, предрекалось, что три державы «выдвинут демагогическое предложение о проведении общегерманских выборов или плебисцита об объединении Германии», поставят вопрос о включении Западного Берлина в ФРГ в качестве 12-й земли и даже примут «совместную декларацию, требующую возвращения Германии находящихся сейчас под управлением Польши территорий за линией Одер-Нейсе»26. Ни один из этих крайне неприятных для советской стороны сюжетов в Лондоне не был затронут, и этот факт был воспринят аналитиками МИДа с чувством явного облегчения. В этом контексте «план Шумана» был воспринят скорее как некое отступление Запада от крайне агрессивного курса, если и грозящее чем-то, то лишь в долгосрочной, но никак не в краткосрочной перспективе. Соответственно если справка от 26 апреля завершалась изложением развёрнутой программы «ответных мер», то в документе от 14 мая ничего подобного уже не было. Вряд ли это было упущение авторов, вызванное спешкой или атмосферой выходного дня. В целом первая реакция на «план Шумана» была спокойной.

Тот же тон характерен для  аналитических материалов МИДа в  последующий период. Обострение международной обстановки в связи с началом войны в Корее вызвало некоторое увеличение записок и справок по вопросу о «ремилитаризации Западной Германии», однако на первом месте в них фигурировали цифры (крайне противоречивые и малообоснованные) о немецких «военных формированиях» и о военном производстве, фамилии «бывших гитлеровских генералов», используемых в качестве «советников» западных оккупационных властей, факты о репрессиях против коммунистов и т.д. Не делалось никакого различия между «атлантизмом» и «европеизмом»; характерной была формула о «вовлечении ФРГ в "европейское содружество", т.е. в Североатлантический пакт», причём по труднообъяснимой логике в первую очередь критика обращалась против «Европейского Совета» (правильно «Совет Европы». — А.Ф.), который занимался чисто гуманитарными вопросами, и лишь во вторую, невнятной скороговоркой — против планов экономической интеграции (впрочем, сам такой термин ещё не употреблялся). Характерно, что в документе 3-го Европейского отдела МИД СССР от 5 сентября 1950 г., направленном за подписью его начальника М.Г.Грибанова министру иностранных дел СССР А.Я.Вышинскому, содержится рекомендация отложить посылку каких-либо официальных протестов западным державам по поводу ремилитаризации Западной Германии, равно как и развёртывание соответствующей кампании в прессе. 

Ситуация изменилась, когда  переговоры по «плану Шумана» завершились  достижением согласованной позиции  всех его участников и был вначале  парафирован, а затем и подписан договор об образовании ЕОУС (соответственно, 19 марта и 18 апреля 1951 г.). В МИДе развернулась лихорадочная работа по подготовке справок и рекомендаций для руководства. Результаты, как уже отмечалось в нашей историографии, были весьма скудными: речь шла не об анализе, а скорее, о «разоблачении», подготовке аргументов для контрпропаганды. Пиком этой кампании стали советская нота правительству Франции от 11 сентября 1951 г. и статья Ю.Жукова в «Правде» от 22 сентября с её характерной концовкой: «План Шумана — это война! план Шумана — это безработица, нищета, голод!». 

Можно ли найти в архивных документах МИДа признаки альтернативного  подхода к планам европейской  интеграции, которые проводили бы различие между экономическими и  военнополитическими её аспектами  и не рассматривали бы связь этих аспектов как нечто заранее предопределённое и неизбежное, в которых, наконец, можно было бы усмотреть какую-то симпатию к идее «третьей силы» в  Европе?

На определённые размышления  в этом плане может натолкнуть анализ предыстории известной «сталинской  ноты» 1952 г. по германскому вопросу. Уже в одном из первых проектов «основных положений мирного  договора с Германией» (он был составлен  руководителем 3-го Европейского отдела Грибановым и главой Миссии СССР в  ГДР Г.М.Пушкиным и представлен  руководству МИДа 15 сентября 1951 г.) содержится формулировка, достаточно явно направленная против ЕОУС: «Угольная и сталелитейная промышленность Германии не должна включаться ни в какие всемирные или европейские объединения, связанные с реализацией агрессивных планов участников этих объединений, создающих угрозу миру и безопасности народов».  
Проект этот был переработан, несколько по-иному структурирован; цитированная выше и фигурировавшая ранее в пункте 16 проекта фраза, стала частью пункта 3 раздела «Экономические положения», сохранившись, однако, в первозданном виде. Новый вариант 30 сентября 1951 г. был представлен В.М.Молотову, которому в тогдашней системе партийно-государственной иерархии принадлежало право определять, выносить ли тот или иной внешнеполитический документ на обсуждение «Инстанции» и в каком виде. 19 октября Грибанов посылает министру новый проект, «исправленный» в соответствии с его «указаниями». Пункт 4 «Экономических положений» в нём объединён с предшествующим, где шла речь о Руре как «неотъемлемой части Германии» и об упразднении органов, созданных «до вступления в силу мирного договора с иностранными державами по контролю над Руром», однако полностью сохранилась формулировка, вызвавшая замечание Молотова; оно было, видимо, сочтено несущественным. 

«Антиинтеграционная» формула  осталась и в новом проекте 3-го Европейского отдела, датированном 20 января 1952 г.35, но в подписанном заместителем министра иностранных дел А.А.Громыко  пакете документов для «Инстанции» (с традиционным наименованием адресата «Товарищу Сталину И.В.»), очевидно просмотренном и одобренном Молотовым, она уже отсутствует. Нет её и в тексте «Основ мирного договора с Германией», приложенном к нотам правительствам США, Англии и Франции, которые Громыко вручил послам этих стран 10 марта 1952 г. 

Нота вызвала почти  единодушную реакцию отторжения в ведущих органах СМИ Запада, что отразило объективное состояние  тогдашних отношений Восток-Запад. Пожалуй, одним из немногих диссонансом прозвучал комментарий «Франс пресс»: агентство, отражавшее позиции официальных французских кругов, намекало, что советское предложение о внеблоковом статусе объединённой Германии можно было бы обсудить, если бы с советской стороны ясно дали понять, что оно не распространяется на немецкое участие в Совете Европы и «плане Шумана»36. Понятно, что если бы советская программа, как это первоначально предусматривалось, однозначно исключила такое участие, то никаких «диссонансов» в западном лагере вообще не появилось бы. Отсутствие «антиинтеграционного» мотива в окончательной редакции советской ноты может в этом контексте трактоваться как чисто тактический шаг, направленный на стимулирование «межимпериалистических противоречий», а не как свидетельство принципиальных подвижек в советском отношении к строительству «единой Европы». 

Это, по-видимому, самое правдоподобное объяснение, но не единственно возможное. Дело в том, что в последний год своей жизни Сталин всё больше склонялся к идее о неизбежности в будущем глубокого конфликта между США и Западной Европой, и это в значительной мере обусловливало довольно благодушное отношение с его стороны к перспективе усиления милитаристских и даже неонацистских тенденций в ФРГ. Многие исследователи обнаруживают в той же мартовской ноте 1952 г. явную апелляцию к немецкому национализму. И дело не в субъективных аберрациях одного Сталина. Ещё ранее, на Пражском совещании восьми министров иностранных дел «восточного блока», глава советской делегации В.М.Молотов, видимо, немало удивил присутствующих «друзей», когда призвал не ставить на одну доску всех гитлеровских генералов и не очень нападать на правительство Аденауэра, чтобы не упустить из виду главного врага — Америку.

Тенденция эта если и была, то вскоре прервалась. Послесталинское руководство СССР взяло вначале курс на установление предпочтительных отношений с США, что ярко проявилось уже на Берлинской конференции министров иностранных дел четырёх держав в январе-феврале 1954 г. Глава советской делегации В.М.Молотов, продолжая метать громы и молнии по поводу планов создания Европейского оборонительного сообщества, неожиданно продемонстрировал поистине революционное изменение традиционной советской позиции в отношении НАТО — вплоть до намёков о возможности присоединения к нему, что позднее получило официальное подтверждение в ноте Советского правительства правительствам западных держав от 31 марта 1954 г.

Некоторый интерес к «европеистским»  моделям безопасности как более  приемлемой альтернативе НАТО обнаружился, когда в преддверии визита Аденауэра  в Москву со стороны его неофициальных  эмиссаров (или тех, кого в советском  руководстве считали таковыми) стали  выдвигаться идеи о «совмещении» концепции ЗЕС и советского плана  общеевропейской безопасности, выдвинутого  ранее, на Берлинской конференции 1954 г. 

Заключение

Все эти идеи остались, однако, на уровне информационно-плановой работы и в практической дипломатии оказались  невостребованными. Причин тому можно привести немало. Оформление жёсткой блоковой структуры в тогдашней Европе (в ответ на вступление ФРГ в НАТО был создан Варшавский пакт) снижало, если вообще не сводило на нет, реалистичность общеевропейской модели безопасности. Согласилось ли бы, положим, тогдашнее советское руководство с тем, чтобы «отпустить» кого-либо из «желающих» членов ОВД в ЗЕС, даже если бы последний был реформирован в сторону отделения от НАТО? Согласились ли бы в НАТО на такую «расцепку»? Были ли в Европе достаточно влиятельные силы, чтобы добиться такой эволюции ЗЕС и НАТО? Очень и очень сомнительно.

В дополнении, если в концептуальном плане советские оценки военно-политического аспекта европейской интеграции могли меняться, то отношение к принципу наднациональности и его воплощению в экономической сфере (ЕОУС — Общий рынок — ЕЭС) оставалось неизменно отрицательным, хотя именно от экономического аспекта движения за «единую Европу» угрозы безопасности для СССР было менее всего. Более того, опыт Западной Европы мог бы стать полезным образцом для более органичной интеграции в рамках «социалистического содружества». Конечно, остается спорным вопрос, была ли такая интеграция возможна в принципе.

Невостребованные в прошлом  и ставшие историей политические проекты и инициативы могут обрести  новую жизнь в ситуации, когда  исчезают факторы, обрекавшие их ранее  на неудачу. Именно такова нынешняя ситуация в Европе. В этом отношении анализ исторического прошлого, сложного процесса развития доктрины и практики внешней политики нашей страны, приобретает особую актуальность. Тем более, что там были не только издержки и ошибки, но и, как мы старались показать, определённые выходы на более объективные оценки и менее идеологизированные варианты решений.

Литература:

1. Чубарьян А.О. «Советское руководство и некоторые вопросы европейской интеграции в начале 50-х годов»
2. История европейской интеграции (1945 — 1994) / Под ред. А.С.Намазовой и Б.Эмерсон. М., 1995.
3. Зуева К.П. «План Шумана» и Советский Союз»
4. Размеров В.В. «Брюссельский пакт и план Плевена в советской внешнеполитической пропаганде»
5. Ржешевский О.А. «Война и дипломатия: Документы, комментарии» (1941 — 1942). М., 1997.
6. Филитов A.M. «Европа в советских планах послевоенного устройства»