ВОСПОМИНАНИЕ
Когда для
смертного умолкнет шумный день
И на немые
стогны града
Полупрозрачная
наляжет ночи тень
И сон, дневных
трудов награда,
В то время
для меня влачатся в тишине
Часы томительного
бденья:
В бездействии
ночном живей горят во мне
Змеи сердечной
угрызенья;
Мечты кипят;
в уме, подавленном тоской,
Теснится
тяжких дум избыток;
Воспоминание
безмолвно предо мной
Свой длинный
развивает свиток;
И с отвращением
читая жизнь мою,
Я трепещу
и проклинаю,
И горько жалуюсь,
и горько слезы лью,
Но строк
печальных не смываю.
«Молчи и
жди!» — можно было сказать
Пушкину в тот тяжкий период его
деятельности, когда критика встречала
его лучшие творения враждебными
отзывами, между тем как читатели
громко говорили об упадке таланта Пушкина».
Так пишет А. В. Дружинин о том периоде
жизни поэта, когда было написано стихотворение
«Воспоминание». К нему примыкают по настроению
и такие стихи, как «В степи мирской, печальной
и безбрежной», «Дар напрасный, дар случайный...»
В эту пору
его одолевают мрачные, тоскливые
мысли. Это связано и с удручающей
общественной атмосферой, когда настроения
подавленности, безнадежности, уныния
господствовали, после поражения
декабристов, в среде дворянской
интеллигенции. Не имея возможности
свободно высказываться публично, многие
«уходили в себя», в мир собственных
чувств, переживаний. Не могло не коснуться
это и Пушкина.
Сам Пушкин
в письме к П. А. Осиповой в начале
1828 года пишет из Петербурга: «Жизнь
эта, признаться, довольно пустая, и
я горю желанием так или иначе изменить
ее.»
Но изменить
ее не удается. Бенкендорф, которого Пушкин
просит передать царю просьбу о поездке
в Париж, не исполняет его просьбу и Пушкин
вынужден оставаться в России, в тяжкой
атмосфере последекабристской поры.
В это-то время
и написано стихотворение «Когда
для смертного умолкнет шумный день...»
Стихотворение в окончательном
варианте имеет шестнадцать строк
и являет собой законченное лирическое
произведение, в котором поэт, описывая
бессонную ночь (первоначально оно
и называлось «Бессонница» и «Бдение»),
переживает «сердечные угрызенья». Он
с «отвращением» читает «жизнь свою»,
но — и эта строка венчает стихотворение
— «строк печальных не смываю». В
этом весь Пушкин — как бы ни сурова,
как бы ни тягостна была жизнь, и
прошлая, и настоящая, только она
— плохая или хорошая, имеет право
на художественное воплощение. И никакими
слезами нельзя смыть то, что уже
написано, что уже сказано, что
уже сделано. Прожита часть жизни,
уже есть, что вспомнить — и
доброе, и недоброе, лишь ничего нельзя
изменить, но размышления о прошедшем
могут помочь избежать дурного в
будущем и настоящем. Это ночное
«бдение» суть осмысление прожитого, воспоминание
о минувших днях, подругах сердца, перед
которыми поэт чувствует вину, еще
и оттого, что их нет уже. Но —
«строк печальных не смываю». Двусмысленность
этой строки поражает и восхищает. В
самом деле — «не смываю» оттого,
что невозможно смыть, или же оттого,
что не хочу смывать? Смысл в каждом
случае меняется. А с ним меняется
и восприятие. Но истина, видимо, в
том, что это две стороны одной
медали. И не хочу, и не могу. А
если бы мог? Нет, не так он устроен,
не в его воле захотеть смыть «печальные
строки» его жизни. Значит дороги
они ему, значит не мог жить иначе,
значит нет иного пути, и только
этот правилен, что принес и приносит
и разочарование, и оскорбление,
и унижение, но и высочайшее наслаждение
и понимание своей высокой миссии. «Но
строк печальных не смываю...» Эта и только
эта строка могла и должна была закончить
стихотворение и не случайно все, что было
написано после нее, поэт вычеркнул. А
ведь были тоже прекрасные строки. Вот
как пишет о них Дружинин: «После заключительной
строки («Но строк...») следовали (в черновой
рукописи) шестнадцать стихов, почти беспримерных
по красоте, энергии, глубокому чувству,
в них разлитому, наконец по какой-то особенной,
прерывистой их музыкальности». Тот
же Дружинин высказывает в другом месте
мысль, могущую объяснить этот поступок
Пушкина: «Не стесняясь потребностью славы,
Пушкин безжалостно уничтожает превосходнейшие
строфы, имеющие отношение к его святейшим
личным воспоминаниям, и мало того, он
временами маскирует свое чувство, отводит
глаза читателя, скрывает слезу под улыбкою,
радостное воспоминание под слезою.»
Как известно,
в этих вычеркнутых строфах речь
идет о двух женщинах, воспоминание
о которых мучит поэта, — «два
призрака младые, Две тени милые, —
два данные судьбой Мне ангела
во дни былые». Никто ныне не скажет, кто
они — можно лишь догадываться — может
быть это две «прелестницы» о которых
Пушкин пишет в ранних стихах «К Щербинину»
— Наденька Форст и Фанни — петербургские
«девы веселья». Не зря ведь именем Наденьки
озаглавлена первая, едва начатая повесть
Пушкина 1819 года (см. об этом: А.С.Пушкин.
Собрание сочинений в десяти томах. М.,
ГИХЛ, 1959, т.1, стр.568)
В этом же стихотворении,
во второй его части, поэт пророчествует:
«Но дни младые пролетят, ...Тогда
— без песен, без подруг, Без
наслаждений, без желаний, Найдем отраду,
милый друг, В туманном сне воспоминаний!»
Это всего лишь предположение, и
оно уводит нас от основной мысли,
как когда-то уводила вторая, вычеркнутая
часть «Воспоминания» самого Пушкина
от основной мысли стихотворения. Ведь
строка «Но строк не смываю...» поднимает
лирическую мысль на такую высоту, что
дальнейшее ее развитие ведет к спаду
— этого Пушкин не мог не почувствовать,
ибо сразу же «воздух» стихотворения (или,
как сейчас говорят, «аура»), его атмосфера
сужаются, мысль начинает биться, как в
клетке, в упоминании двух женщин, даже
и в таком прекрасном упоминании. В беловом
же варианте, принятом Пушкиным, «две тени
милые» лишь подразумеваются, они спрятаны
в первых шестнадцати строках, оттого
они (строки) так наполнены эмоциональным
содержанием. Вкус Пушкина, его лирическое
чутье безупречны в данном случае и стихотворение
становится жемчужиной русской лирики
вообще, а не только лирики Пушкина.
Последующие
строки приземляют стихотворение, а
«приземление» часто вредит лирическому
стихотворению, особенно если оно оказалось
с первых строф настолько уже
наполненным, что дальнейшее течение
его только раскрывает содержание сказанного
ранее и тем ослабляет производимое
действие. Пережевывание уже сказанного
никогда не помогало лучшему восприятию
лирического стихотворения. А этим грешили
многие. Казалось бы — надо остановиться,
оставить мелодию на высшей ноте, но нет
— продолжает певец, и мелодия надоедает.
Пушкин останавливается.
Но мало того
— завершение поэтом стихотворения
этой строкой говорит и об еще
одной особенности Пушкина. Вот
как об этом пишет И. С. Аксаков: «Пушкин
не был поэтом «отрицания», но не потому,
что был не способен видеть, постигать
отрицательные стороны жизни
и оскорбляться ими, но потому прежде
всего, что не таково было его призвание
как художника. ...Еще потому, может быть,
что Пушкин своим русским умом и сердцем
шире понимал жизнь, чем многие писатели,
окрашивающие ее явления сплошною черною
краскою.»
Чернышевский
пишет: «О нем более, нежели о ком-нибудь
другом, можно сказать, что он жил
впечатлениями, которые приносила
настоящая минута. Переходы от грусти
к веселости, от уныния к беззаботности,
от отчаяния к надежде были у него
часты и очень быстры». Вот
эта характерная особенность натуры Пушкина
и позволяет объяснить появление практически
рядом и «Воспоминания», и «Ты и Вы», и
«Дар напрасный, дар случайный», и «Кобылица
молодая», тут же «Ее глаза» и «Не пой,
красавица, при мне» или «А в ненастные
дни...» Вот еще одно замечание Чернышевского:
«Он так любил резкие переходы из одной
крайности в другую, что ему нравилось
только или сильное физическое движение
или совершенный покой»
Нет, не только
тем, что поэт был удручен общественной
атмосферой, можно объяснить появление
грустных стихов, примешивались к
этому и сознание своего старения
и воспоминание о каких-то обидах,
когда-то нанесенных, особенно женщинам,
часто вовсе не желая того. И
многое-многое могло действовать
на сердце поэта, извлекая из него шедевры
лирики.
Пару абзацев спустя Бахтин продолжит
эту тему, предложив свою интерпретацию
стилистического выбора Пушкиным ("град"
вместо "город"): "оттенок, выражаемый
церковнославянскою формою слова, отнесен
к этико-эстетической ценности города,
придавая ей большую значительность".
Позиция Бахтина действительно не отбрасывает,
но вбирает в себя позицию Жирмунского,
из негативно-полемической превращая
ее в содержательно-позитивную. "Эстетический
объект", создание которого, в представлении
Бахтина, является результатом творческого
процесса, не сводим к совокупности зрительных
впечатлений. Поэтому город, "град",
изображенный Пушкиным в стихотворении...
"более значителен", чем любой из
эмпирически существующих и зрительно
представимых нами городов!
Специфически
петербургский пейзаж намечается, ни
много ни мало, в самых первых
строках стихотворения, и приходится
удивляться, что исследователи, которые
их обсуждали, до недавнего времени
не обращали внимания на их топографически-документирующий
характер: "Когда для смертного
умолкнет шумный день / И на немые стогны
града / Полупрозрачная наляжет ночи тень..."
Лишь десятилетия спустя после написания
неопубликованной в свое время статьи
Бахтина исследователь - жительница Петрозаводска,
хорошо знакомая, следовательно, с географическим
феноменом, отраженным в пушкинском стихотворении,
осторожно отметит, что пейзаж в "Воспоминании"
"дан с конкретными приметами места
и времени" (Мальчукова Т.Г. О жанровых
традициях в элегии "Воспоминание"...
С.33). Исследователь приводит в параллель
стихи из первой главы романа "Евгений
Онегин": "Когда прозрачно и светло
/ Ночное небо над Невою" и из повести
"Медный всадник": "Прозрачно небо
и светла / Адмиралтейская игла". Стихотворение
датировано 19 мая - временем "белых ночей",
и именно об этом сообщает эпитет "полупрозрачная"
по отношению к ночной "тени". Лишь особой
виртуозностью, до которой доведено применение
этого средства у Пушкина, можно объяснить
тот факт, что его использование в стихотворении
"Воспоминание" еще не был замечено.
В черновом автографе стихотворения поставлена
дата: "19 мая". Об этом упоминается
часто: дата словно бы завораживает, но
не открывает свой смысл.
Нам известна только одна попытка
содержательной интерпретации этой
даты: исследователь, сославшись
на суждения Д.Д.Благого о библейской
образности в лирике Пушкина и отметив
библейские корни образа "свитка воспоминания"
в самом стихотворении, высказывает предположение,
что в стихотворении в целом отразились
мотивы... ветхозаветной Книги Иова! В другом
месте своей работы тот же автор останавливается
на интерпретации "Воспоминания"
в предисловии к книге Льва Шестова "Афины
и Иерусалим": известно, что для этого
мыслителя-экзистенциалиста библейский
Иов - был основополагающим символом (Сендерович
С.Я. Алетейя: Элегия Пушкина "Воспоминание"
и вопросы его поэтики. Wien, 1982. С.258, 82). В
чем основание этой неожиданной, и не получившей
дальнейшего развития даже у самого ее
автора, гипотезы?
Дело, по-видимому, в том, что 19
мая - день памяти прав. Иова
Многострадального. Но только... по
нашему, а не современному Пушкину
календарному стилю! Пушкин словно
бы "заблудился в бездне времен"
и "перепутал" даты, пристально
вглядываясь в судьбы грядущего,
ХХ века. Неудивительно, что этот
причудливый анахронизм остановил
исследователя, не позволив дальше
разрабатывать своё многообещающее
открытие. Но мы теперь знаем,
что своеобразный художественный "профетизм"
вообще присущ пушкинскому стихотворению.
И все же, 19 мая - дата в высшей
степени знаменательная не только
в биографии библейского праведника,
но и самого Пушкина. К какому
именно году, законно возникает
вопрос, относится она в черновике?
Само стихотворение, как известно,
написано в 1828 году. Впрочем, бывали
случаи, когда лирические стихотворения
Пушкина, задуманные однажды,
окончательно создавались спустя
значительные промежутки времени
(так обстоит дело, в частности,
со стихотворением "Поэт и толпа",
начатым в 1827-м и законченным
в том же 1828 году). Можно напомнить
в этой связи наблюдение исследователя
над рукописью "Воспоминания":
"Начальные строки написаны крупным,
"беловым" почерком, т.е., по-видимому,
переписаны с другого, более раннего и
неизвестного нам черновика" (Левкович
Я.Л. "Воспоминание" // Стихотворения
Пушкина 1820 - 1830-х годов. Л., 1974. С.108). Ровно
год назад, 19 мая 1827 года Пушкин выехал
из Москвы в Петербург.
Это не была рядовая поездка
заядлого поэта-путешественника.
Он, как Улисс, впервые возвращался
в северную столицу после 7
лет скитаний и ссылок - в город
своей юности, первых литературных
успехов, борьбы, поражений, и
стихотворение 1828 года отмечает
годовщину возвращения Пушкина
в Петербург. "Воспоминания" в
нем носят как бы "телескопический"
характер, наслаиваются одно на
другое. Здесь не только воспоминания
о прожитой жизни, но и воспоминания
о том, как итог ей подводился
год назад, при возвращении
в Петербург. "Воспоминание о
прошлом - это и непосредственные
обстоятельства, при которых создавалось
стихотворение, и одновременно
содержание его второй части",
- подчеркивает та же исследовательница,
и к этим словам остается
добавить лишь то, что "обстоятельства
создания стихотворения" в нем самом
тоже могут стать предметом воспоминания.
Этот срок, при всей его календарной
незначительности, составляет целую
эпоху в жизни Пушкина. Семилетие
же, хотя и несколько иное (1823 -
1830), впоследствии будет знаменовать
в пушкинской рукописи срок
создания заполнившего центральную
часть пушкинской биографии романа
"Евгений Онегин". В 1840 году
на страницах московского журнала
"Галатея" под заглавием
"Воспоминание о Пушкине"
был опубликован анонимный набросок
пушкинской биографии, в котором
специально отмечалась огромная
творческая емкость этих прожитых
Пушкиным лет. "Между тем, чего
не совершил он, - восклицал его
автор, - в продолжение нескольких
лет, с помощию ума, в Северной Пальмире
и на неприступных льдах Кавказа, в зеленых
волнах Тавриды (собственное выражение
Пушкина) и в заветных стенах Москвы, лелеевшей
идеал его мечты?" В этом перечне обыгрываются
образы и выражения из произведений Пушкина
разных лет (см. стихотворения "Кавказ",
"Нереида", последнюю строфу романа
"Евгений Онегин").
В 3 и 4 томах за прошлый, 1839 год,
в связи с выходом "Сочинений
Александра Пушкина", в том
же журнале печатался цикл
статей, авторство которых по
традиции приписывается его издателю
и старому знакомому Пушкина
С.Е.Раичу. Но "Воспоминание..." 1840
года явно отличается от этих статей. Посвятим
маленькое отступление тому, чтобы обсудить
авторство этой замечательной публикации.
Итак, переходя вновь к стихотворению
1828 года, повторим, что дата, поставленная
под ним, - "19 мая" - служит неявным
напоминанием о прошлогоднем
возвращении Пушкина в Петербург.
Этим объясняется и ведущая
роль Петербурга в стихотворении.
Уже в цитировавшейся ранее работе
Т.Г.Мальчуковой было обнаружено, что стихотворение
Пушкина является не столько отображением
его личной биографии, сколько опытом
переработки условно-элегической топики.
"Характерно, - замечает, в частности,
автор работы, - что герой пушкинского
стихотворения во всей своей прожитой
жизни не находит ни одной светлой минуты
[...] Вряд ли это можно объяснить подавленным
психологическим настроением поэта в
момент написания стихотворения и совсем
исключить элемент если не литературной
стилизации, то следования канонам жанра".
И действительно: не канонический репертуар
страданий вымышленного элегического
персонажа, воспетого Пушкиным, но реальный
образ города, каким он предстал поэту
после семилетнего отсутствия, дает исследователю
стихотворения документально-биографический
материал, не до конца переплавленный
художественным воображением автора.
Помимо авторской датировки, петербургский
фон этого "всемирного" стихотворения
Пушкина намечен также заглавием,
которое оно приобрело в списке
стихотворений, предназначавшихся
автором для печати, - "Бдение".
Заглавие это обладает не только
литературными ассоциациями (так
называлось, в частности, одно
из стихотворений Баратынского 1820-х
годов). Было бы неправильно ограничивать
культурный контекст пушкинского
стихотворения литературным рядом,
как это до сих пор делали
по преимуществу исследователи
(С.Я.Сендерович, Т.Г.Мальчукова, О.А.Проскурин).
Например, один из авторов совершенно
правильно замечает по поводу финала черновой
редакции "Воспоминания" ("...И тихо
предо мной / Встают два Ангела младые...
/ Но оба с крыльями и пламенным мечом..."):
"херувим с пламенным мечом - образ,
восходящий к библейской книге Бытия,
скорее, может быть, - к ее иконографической
интерпретации (в Библии, строго говоря,
меч сам по себе, а херувим сам по себе)";
однако исследователь сам же отказывается
от разработки этого перспективного направления:
"Но ближайшим претекстом для пушкинской
трансформации оказалась не Библия и не
религиозная иконография, а опять же поэтическое
произведение" (Проскурин О.А. Поэзия
Пушкина. М., 1999. С.212). Непонятно, почему
"религиозная иконография", окружавшая
человека пушкинской эпохи ежедневно,
не может быть "ближайшим претекстом",
по сравнению с поэтическими произведениями,
которые перечитываются лишь время от
времени?
В этой связи хотелось бы
напомнить указанный еще Н.Ф.Сумцовым
и совершенно забытый последующими исследователями
иконографический источник другого образа
этого стихотворения: "Превосходное
выражение "Воспоминание развивает
свиток" отличается такой яркой живописностью,
что в уме интеллигентного читателя возникают
средневековые картины и миниатюры с мрачными
демонами, раскрывающими перед людьми
длинные свитки с вписанными в них грехами"
(Сумцов Н.Ф. Пушкин: Исследования. Харьков,
1900. С.142). Этот иконописный мотив является
элементом православной концепции "воздушных
мытарств", через которые проходит душа
человека по разлучении с телом, - концепции,
которая в недавнее время привлекалась
при изучении романа Достоевского и стихотворения
Баратынского (Бочаров С.Г. "О бессмысленная
вечность!" (От "Недоноска" к "Идиоту")
// К 200-летию Боратынского. М., 2002; Ветловская
В.Е. "Хождение души по мытарствам"
в "Преступлении и наказании" Достоевского
// Достоевский: Материалы и исследования.
Т.16. М., 2001). Как показал Сумцов, именно
Пушкин явился инициатором усвоения этих
религиозных мотивов светской литературой.
Другой, языческий источник того же пушкинского
образа мы назовем ниже.
Отмеченное сужение художественного
контекста исключает возможность
правильно и во всей полноте
понять замысел стихотворения.
В частности, оно входит в знаменитый ряд
произведений Пушкина, связанных с его
"скульптурным мифом", реконструированным
в свое время Р.О.Якобсоном (Якобсон Р.О.
Статуя в поэтической мифологии Пушкина
(1937) // В его кн.: Работы по поэтике. М., 1987).
С.Сендерович посвятил выяснению отношений
стихотворения "Воспоминание" с мотивом
"оживающей статуи" отдельную главу
своей монографии, но пришел к выводу,
что отношения эти являются взаимоисключающими.
О том, что это не так, может свидетельствовать
рассуждение другого автора, вплотную
подошедшего к открытию манифестации
"скульптурного мифа" в стихотворении
Пушкина. Размышляя о метаморфозе, произошедшей
с "тенями" - "ангелами младыми",
"встающими" перед лирическим героем
в финале стихотворения, исследовательница
напоминает: "Слово "ангел" [...]
имело условно комплиментарное значение
[...] Выражение "ангел-хранитель" часто
употреблялось как условно-элегическое".
И дальше показывает, как этот стертый,
"окаменевший" образ у Пушкина - "оживает",
подобно тому, как оживают статуи в "Медном
всаднике" и "Каменном госте": "Противительный
оборот "Но оба с крыльями" вводит
в строй классический "атрибут" ангела
(крылья); образ при этом углубляется неизмеримо.
Условные элегические ангелы как своего
рода "оборотни" превращаются в "настоящих""
(Семенко И.М. Поэты пушкинской поры. М.,
1970. С.210).
Автор приведенного рассуждения
руководствовалась очень верной
догадкой, что разбираемые ею
образы имеют пластическую, статуарную
природу. Потому-то в стихии пушкинской
поэзии они закономерно порождают в воображении
читателя сюжетные ходы "скульптурного
мифа". И это читательское домысливание
лирического сюжета подтверждается наблюдением
над процессом создания стихотворения.
"И со мной идут одним путем", - так
было сказано об этих, представляющихся
застывшими, "ангелах" в черновом
варианте.
Статуарную, по своему происхождению,
природу имеет и истолкованный
Сумцовым в свете религиозной иконографии
образ воспоминания с полуразвернутым
свитком. "Подобно античной скульптуре,
Воспоминание выступает со "свитком",
свернутой в трубку пергаментной летописью
жизни поэта" (Степанов Н.Л. "Воспоминание"
// В его кн.: Лирика Пушкина: Очерки и этюды.
М., 1959. С.370). Другой автор - Т.Г.Мальчукова
уточняет источник: "У Пушкина образ
стилизован в античном духе. Воспоминание
предстает поэту наподобие статуи богини
истории со свитком в руке". Рискнем
высказать догадку, что ассоциация подсказана
исследователю эмблемой книжной серии
"Памятники исторической мысли",
выпускавшейся издательством "Наука"
в 1980-е годы...
Нас интересуют
три изображения, имеющих отношение
к фигуре в пушкинском стихотворении.
Прежде всего, конечно, это сама "Мнемозина
(память)". Как сообщает комментарий
к рисунку, она "изображалась в
положении размышления, нужного
для воспоминания древних преданий".
Больше отношения к пушкинскому
образу имеет, однако, не она, а "Клио,
увенчанная лаврами и украшенная
запястьями; возле нее стоит скринка
(scrinium), наполненная свитками; в руке ее
также свиток с надписью: KLEIO HISTORIAN (Клио
изобретательница Истории)". Как видим,
этот "свиток" не "свернут в трубку",
а тоже полуразвернут. Именно к Истории,
к Клио (а не к Мнемозине) возводит пушкинский
образ современный исследователь (С.Я.Сендерович):
"Запись есть знаковая, культурная реальность.
В качестве записи и в сочетании с архаическим
смыслом мотива свитка воспоминание предстает
как 'история', как нечто, обретшее сверхиндивидуальную
и независимую реальность [...] Воспоминание
есть запись в свитке памяти, то есть запись,
приобретшая независимость, ставшая историей".
Модификация этого античного
изобразительного мотива вскоре
после создания стихотворения
"Воспоминание" и незадолго
до выхода "Мифологической галереи"
появляется на постаменте Александровской
колонны (изготовлен в 1833 г.): на стороне,
обращенной к Главному штабу, изображена
аллегорическая фигура Победы со скрижалью,
на которой начертаны годы: "1812 1813 1814";
срв. тот же мотив на постаментах памятников
у Казанского собора Кутузову ("1812")
и Барклаю де Толли ("1812 1813 1814 1815":
таким образом, фельдмаршал Барклай де
Толли по числу связанных с его именем
дат превознесен по сравнению не только
со своим "соперником" Кутузовым,
но даже... самим императором!). Все эти
памятники воспеты Пушкиным в стихотворениях
1836 года: "Exegi monumentum" и "Художнику".
Впрочем, эскиз этого монументального
мотива можно было найти на рисунке в рукописях
Пушкина еще в 1819 году, когда в черновике
поэмы "Руслан и Людмила" аналогичный
перечень дат эпохи наполеоновских войн
изображен как бы в "обратной перспективе":
постепенно мельчающим от наиболее памятного
1812 года по направлению к современности
(Пушкин А.С. Полное собрание сочинений
в 19 томах. Т.18: Рисунки. М., 1996. С.68), - а также
на титульной виньетке "Походных записок
русского офицера" И.И.Лажечникова издания
1820 г.; и в 1836 году книга Лажечникова была
перепечатана с той же виньеткой.
Наконец, третье изображение "Мифологической
галереи" имеет отношение к
прагматике пушкинского стихотворения.
Здесь поэт и обвиняющая фигура
Воспоминания как бы поменялись
ролями: "Вергилий держит свиток,
на котором он написал свою
Энеиду; положение его означает
задумчивость. По левую его сторону
скриний, а по правую письменный стол [!]".
Любопытно отметить еще одно возможное
явление "интерференции" с "Воспоминанием":
именно к "Энеиде", к эпизоду загробного
свидания Энея с брошенной им и покончившей
жизнь самоубийством царицей Дидоной
возводит современный исследователь финал
пушкинского стихотворения, где герой
его встречается с "мстящими" ему
"ангелами" (Мальчукова Т.Г. О жанровых
традициях в элегии "Воспоминание"...
С.30, прим.19).
Достойно удивления и то, что
все три изображения отечественного
издания книги французского археолога
связаны между собой: с одной
стороны, отмеченное в подписи
"положение задумчивости" Вергилия
(вспомним нередко встречающееся
в фамильярной переписке Пушкина
уподобление процесса поэтического
творчества... акту дефекации!) соответствует
"положению размышления" Мнемозины.
С другой - именно к изображению
Вергилия с его бесценным "скринием",
хранилищем свитков, отсылает сделанное
как бы по оплошности, невзначай упоминание
уморительной "скринки" при описании
Клио. А сама Клио, "увенчанная лаврами
и украшенная запястьями" (срв. арготизм
для обозначения наручников: "браслеты"),
заставляет вспомнить... о посаженном на
золотую цепь словоохотливом "сказочнике"-коте
из пролога Пушкина к поэме "Руслан
и Людмила" издания 1828 года. Клио, утверждает
комментарий к "Мифологической галерее",
"изобретает Историю" (иными словами...
"сочиняет сказки", вместо того, чтобы
ее, историю, изучать!), пушкинский "кот"
(тоже... "ученый"!) - "сказку говорит".
Все три рисунка в сумме
дают как бы "плоскостную"
развертку поэтического, сложного
и объемного образа из стихотворения
1828 года. Юмористическую игру с античными
реалиями в произведениях Пушкина, примыкающих
к "Воспоминанию" (помимо "/с/кринки",
соблазнительной именно для котов обычно
содержащимися в ней молоком и сметаной,
укажем на занесенный из пушкинской современности
"письменный стол"... Вергилия!), - нам
еще предстоит встретить.
Промежуточное название "Бдение"
отсылает не только к одноименному
стихотворению Е.А.Баратынского (1821),
с которым стихотворение Пушкина принято
поэтому сопоставлять, но и к скульптуре
М.И.Козловского "Бдение Александра
Великого". Укажем заодно и другие сюжеты
и мотивы, роднящие произведения Козловского
с творчеством Пушкина.
И если мы посмотрим
на дело с этой точки зрения, то обнаружим,
что и стихотворение 1828 года, и "михайловский"
эпизод оды 1818 года - построены по одной
схеме:
"ВОЛЬНОСТЬ":
Когда на мрачную Неву
Звезда полуночи сверкает
И беззаботную главу
Спокойный сон отягощает,
Глядит задумчивый певец
На грозно спящий средь тумана
Пустынный памятник тирана,
Забвенью брошенный дворец...
"ВОСПОМИНАНИЕ":
Когда для смертного умолкнет
шумный день
И на немые стогны града
Полупрозрачная наляжет ночи
тень
И сон, дневных трудов награда,
В то время для меня влачатся
в тишине
Часы томительного бденья...
И грамматическая, и тематическая
схемы первой части "Воспоминания"
и эпизода оды совпадают; уже
в более раннем из стихотворений
изображается сон некоего непоименованного
"беззаботного" петербуржца на
фоне тревожного, с напряжением
всех интеллектуальных и нравственных
сил "бденья" поэта, "певца".
В 1828 году перед ним - застывшее
статуей "воспоминание" со своим
каменным "свитком", в 1818 - каменный
"памятник", замок! В юношеской
оде строитель замка назван "тираном",
но и в 1828 году - тоже появляется
некий неперсонифицированный, несводимый
ни к какому из определенных земных властителей
"тиран", тиранство: часы "влачатся",
как звенья кандальных цепей; срв. в приводившемся
выше черновом варианте фонетическую
игру: "...под стражей и в степях" ("степях"
- цепях, тсепях...). "Забвенью" оды
соответствует заглавие "Воспоминание".
Сравнение распространяется и
на вторую часть "Воспоминания",
ее схема также заимствована
из оды 1818 года:
"ВОЛЬНОСТЬ":
...И слышит Клии страшный глас
За сими страшными стенами,
Калигулы последний час
Он видит живо пред очами,
Он видит - в лентах и звездах,
Вином и злобой упоенны
Идут убийцы потаенны,
На лицах дерзость, в сердце
страх...
"ВОСПОМИНАНИЕ":
Я вижу в праздности, в неистовых
пирах,
В безумстве гибельной свободы,
В неволе, в бедности, в чужих
степях
Мои утраченные годы!
Я слышу вновь друзей предательский
привет
На играх Вакха и Киприды
И сердцу вновь наносит хладный
свет
Неотразимые обиды.
Мотив предательства теснейшим
образом связывает два этих
стихотворения. В стихотворении
1828 года "предательский привет"
- исходит от "друзей", в оде
будущие убийцы - "в лентах и
звездАх", то есть обласканы тем, кого
они идут убивать. Можно подумать, что
в позднейшем из стихотворений раздается...
загробный обвиняющий голос императора
Павла! Пушкин как бы сближает свою судьбу
с судьбой воспетого им некогда пострадавшего
императора - и сама эта особенность "Воспоминания"
также наследственная. Хотим обратить
внимание на одно обстоятельство, которое
до сих пор не замечали исследователи
пушкинской графики: в рукописи стихотворения
"Вольность" в строку "Погиб увенчанный
злодей" вписан иероглифический портрет
Павла I, и среди штрихов, образующих его
профиль, совершенно явственно читается
личное местоимение: "азъ" (Пушкин
А.С. Полное собрание сочинений в 19 томах.
Т.18. М., 1996. С.65).
