Исследование личностной зрелости студентов-психологов в процессе профессионального самоопределения

ВОЛЖСКИЙ  ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИНЖЕНЕРНО-ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ 
 
 
 
 
 

 «ИССЛЕДОВАНИЕ ЛИЧНОСТНОЙ ЗРЕЛОСТИ СТУДЕНТОВ-ПСИХОЛОГОВ В ПРОЦЕССЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО

САМООПРЕДЕЛЕНИЯ»

курсовая  работа по дисциплине «Психология управления» 
 
 
 
 

                                                                                Выполнил:

Кочетков  Дмитрий Игоревич

                                                      группа ПС-07

                                                                         Проверил:

к.психол.н., доцент

                                                                              Кочнева Елена Михайловна 
 
 
 

Нижний  Новгород

2009г. 
Содержание 

Введение

1. Обратная сторона разума

  1.1Классическое  понимание безумия

  1.2 История  болезни

  1.2.1. История безумия в классическую эпоху (по Мишелю Фуко)

  1.2.2. История и география безумия в России (по Дугину)

2. Истина и безумие

  2.1. Дураки и сумасшедшие в глазах древних. Священное безумие

  2.2. Соотношение безумия и разума

3. Безумие поэтическое и философское

  3.1. Гениальность и помешательство

  3.2. Философское безумие

  3.2.1. Пророки и революционеры

  3.2.2. Безумие как самокритика разума

4. Сумасшедший дом как модель мира

  4.1. Изоляция  и отчуждение

  4.2. Сумасшедший дом в литературе

  4.3. Корень безумия

5. Антипсихиатрия

  5.1. Психиатры и антипсихиатры

  5.2. Антинаучная антипсихиатрия

6. Статистика

Заключение

Список  литературы 
 
 

     Введение  

       Безумие, mania - по-гречески navi, mesugan по-еврейски, а nigrata на санскрите означают и сумасшествие и пророчество.

       Человек безумный (Homo insanus) сегодня является не только частью обыденной жизни, но и неотъемлемой частью культуры, что звучит парадоксально, так как в обычной жизни сумасшедший пугает, вызывает жалость или отторжение, но наряду с этим страхом (psyhofobia – боязнь душевнобольных ,страх сойти с ума) безумие вызывает огромный интерес как  у исследователей, так и у творческих людей и потребителей культуры. Да и сама культура все громче говорит на языке безумия, эстетизируя и популяризируя образ сумасшедшего. Возможно, это связано с рядом преимуществ безумия перед обычной повседневностью.

     Во-первых, маргинальное положение безумца в обществе. Больной одновременно находится и внутри и вне общественной структуры. Это привлекает многих людей, которых не устраивает реальное положение вещей, их социальный статус (как подобное случилось в «Записках сумасшедшего» Гоголя), окружение или общественный курс, сбивающий с ног «ветер перемен», но у которых нет возможности (или воли, силы характера) повлиять на что-либо. Бессильный протест оборачивается простым «уходом» из общества при формальном нахождении все еще внутри него. Такое положение даёт возможность уклониться от диктатуры закона, различных повинностей, в том числе и воинской службы. При этом безумец срывает покровы с тела общества, демонстрируя его пороки, или выступает как романтический образ бунтаря, что часто используется как художественный приём. К тому же способность действовать вопреки преградам и полностью отдаваться идее рождает великие свершения.

     Во-вторых, безумие порождает изменение механизмов мышления и восприятия, которое ищут люди, принимающие различные психотропные препараты. Особое состояние души, подобное религиозному или поэтическому экстазу несет в себе вдохновение, соприкосновение с платоновским «миром идей», но к сожалению, обратный путь сложен.

     В-третьих, заблуждение разума выступает в произведениях как его ошибка: роковая, как у Шекспира или Сервантеса, поправимая со временем или непоправимая, но она несёт в себе определённый опыт.

     Всё это делает безумца привлекательным в глазах людей искусства, но в основе своей имеет страшную реальность, какой не позавидует ни один цельный разум.

     Внутренние  противоречия, конфликты, влечения знакомы каждому, но в безумце они достигают своего предела, придавая причудливую форму разуму, изощряя и деформируя его вплоть до неузнаваемости, когда распознать, где разум, а где безумие – трудно или невозможно.

     Эта тема актуальна в наш век расцвета психоиндустрии, повышенной заболеваемости нервными и психическими расстройствами, тотальной перегруженности сознания средствами mass media и нарастающими радикальными настроениями в виду экономического кризиса. Возможно ли, что человечеством движет именно безумие или же оно является ключом к разрешению внутреннего конфликта, что есть безумие и каково его место в творчестве, человеческой душе и в мире вообще – как ответить на эти вопросы?

      1. Обратная сторона разума.

Всё, в том числе  и ложь, служит истине. Тени не гасят солнца.

     Франц Кафка 

     1.1. Классическое понимание безумия 

     Выявление и разграничение безумия относительно, носит индивидуальный характер; само слово безумие (mania) принимает разные значения, но обычно указывает на одно и то же явление. По мнению Фуко до 19 века безумия как психической болезни не существовало: психиатрия  сама создала заболевания как предмет изучения, а само безумие является просто социально неприемлемым поведением. Такое суждение сложно применить к медицине, медицина не может появиться раньше чем болезнь, это по меньшей мере нелогично.

     Вопросом  «что есть безумие?» задаются обычно философы и врачи, тогда как обыватели без знаний по психиатрии о природе заболевания «безошибочно» указывают на безумца в толпе. Это связано, в первую очередь с тем, что безумный отличается от других людей, являясь опасным отклонением от нормы, нарушением общего правила.

     Однако  свойственные безумию иррациональность выводов и суждений, противоречащих объективной реальности, доступной чувственному восприятию, здравому смыслу и всему опыту безумца могут принимать как индивидуальный так и массовый характер. Немецкий философ Ф.Ницше писал, что «безумие одного – исключение, безумие многих – правило». А.Л.Чижевский утверждал, что «вся интеллектуальная социальная жизнь человеческих сообществ проходит под знаком эпидемий. Эпидемия не исключение, а общее правило, почти не имеющее исключений». Очевидно, что русский космист расширительно трактует сам термин «эпидемия», что в какой-то степени противоречит принятой классификации болезней: инфекционные (эпидемические) и хронические (неэпидемические). Одновременно с этим утверждением Чижевский столь же расширительно трактует и понятие инфекции. Так, в частности, он пишет об особом характере «интеллектуального вируса», или о своеобразной «инфекции» массового распространения идей, когда «идея приводит в движение огромные человеческие массы, помыкая ими», если она попала на благоприятную почву «существования некоторой сложной совокупности условий, лежащих в структуре самого общества». Ученый отмечает особую сложность в правильности классификации различного рода психических эпидемий, т.к. многие из них могут ошибочно быть представлены как эпидемии психопатические, когда у исследователя создается впечатление, что все участники движения «обезумели», а на самом деле место имеет психическая «индукция», или «общественное внушение», которое, даже имея психопатологический очаг, само по себе психопатологией не является.  В памяти невольно всплывают кадры немой кинохроники событий в России начала 20-ого века: митинги, демонстрации, бесконечные похороны – наглядное подтверждение мыслей русского космиста. Становится очевидным, что определение безумца как «не такого как все» несостоятельно или неполно, если не рассмотреть отличия безумствующей толпы от обыкновенной, а сумасшедшего от «здорового». Особое состояние души, помрачение рассудка, сноподобное состояние, эйфория или экстаз, свойственные в обычной жизни в сравнительно небольшие моменты или периоды (сон, транс и др.), их слишком бурные протекания, резкие переходы из одного состояния в другое или их постоянное проявление является чисто физиологиеским отклонением, относительность которых намного меньше, чем относительность социальных норм и морали. При этом подобные отклонения причиняют вред самому человеку и окружающим, следовательно, безумие – особая болезнь (точнее, особый разряд болезней) в клиническом понимании. С XVII века безумие отождествляется с психической болезнью и, как правило, проходит по ведомству медиков и психиатров. Но это не всегда было так.

      1.2. История взглядов на безумие

     1.2.1. История безумия в классическую эпоху (по Мишелю Фуко)

     Владычество моё с годами все прочней:

     Сегодня человек безумнее, чем прежде,

     А завтра, скрывшись  в мир теней,

     Он  глупость сыну передаст — в надежде

     Что тот  восторжествует в ней.

     Фонтенель 

       Рассуждения безумца, больного или находящегося в измененном состоянии разума человека могут быть осмеяны или остаться никогда не высказанными – а могут и повести за собой толпу или стать причной гнева этой же толпы, что зависит не столько от самого человека, сколько от времени, в котором он живет. История психиатрической науки, изложенная в труде М.Фуко «История безумия в классическую эпоху» наглядно это иллюстрирует. Согласно Фуко, именно отношением к безумию проверяется смысл  человеческого существования, уровень его цивилизованности, способность  человека к самопознанию и пониманию своего места в культуре. Иначе говоря, отношение  человека к «безумцу» вне и внутри себя служит для Фуко показателем, мерой человеческой гуманности и уровнем его зрелости. И в этом плане вся история  человечества выглядит у него как история безумия.

     По  мысли Фуко, в конце средних  веков культуру Европы охватили тревога  и беспокойство. Сумасшествие и безумец являли собой «и угрозу, и насмешку, и головокружительную бессмыслицу мира, и смехотворное ничтожество человека». При этом безумие полагалось не только предвестником апокалипсиса (например, предсказание  Эсташа Дешана: А ныне [мир] мерзок, вял и хмур, Дряхл, алчен стал и злоречив: Зрю лишь одних глупцов и дур, Конец уж близок, так и есть... Все вкривь да вкось…), но также и знанием, элементом некоего труднодостижимого, скрытого от всех эзотерического знания («истину видят дураки»). Гуманизм  16 в., который, по мысли А.Арто, «не возвеличил, а умалил человека», предварил эпоху классицизма, давшую начало новому пониманию безумия: оно становится формой, соотнесенной с разумом,– и оба служат друг другу мерой. В эпоху Возрождения безумие превращается в одну из форм самого разума, но сохраняет определенный смысл и самоценность, лишь находясь в пространстве последнего. Эпоха Возрождения выпустила безумие на свободу – а классическая эпоха заточило его в изолятор. Так, Декарт отметил, что «безумие сродни сновидению и заблуждению ума во всех его формах». Для 16 в. не-разум  был некой прямо грозящей опасностью, которая искажает объективное восприятие реальности. Со времен Декарта безумие помещено «вне той неотъемлемо принадлежащей субъекту сферы, где он сохраняет все права  на истину,- т.е. вне разума». Если отдельный человек  всегда может оказаться безумным, то мысль безумной быть не может». Появляется институт  изоляции безумных, медицина применительно к ним приняла «форму репрессии, принуждения, обязанности  добиваться спасения собственной души».

     Классическая  эпоха, согласно Фуко, «уподобила друг другу ряд самых различных форм девиантного поведения и собственно безумие на основе «общего знаменателя» неразумия». Неразумие выступило в роли осуждаемого, отрицаемого и тайного опыта, но «на его основе не только сложился такой социальный институт,  как изоляция, не только возникла система  категорий и практик, относящихся к безумию, но прошла перестройка  всей этической сферы». 19 век создал понятие «душевной болезни», десакрализировав безумие: «человек неразумный» был переведен в больницу, а изоляция стала терапевтической мерой. Фуко ставит проблему: «Какой смысл заключает в себе упрямое и неотвязное присутствие безумия в современном мире – такого безумия, которое неизбежно влечет за собой свою науку, свою медицину, своих врачей и которое целиком поглощается пафосом душевной болезни». При этом немаловажно и то, что «вся проблематика  безумия» начала центрироваться на представлениях о «материальности души». К 19 в. неразумие начинает интерпретироваться и как «психологическое следствие моральной вины»: «всё, что было в безумии парадоксальным проявлением небытия, станет лишь естественным возмездием за моральное зло». «Научная» психиатрия  19 в. отныне становится возможной.

     По  мысли Фуко, весьма значимым в судьбах «научной» психиатрии оказалось создание психоанализа: «Фрейд вновь стал рассматривать безумие  на уровне его языка». Таким образом Фуко заключает, что безумие есть отчуждение человека от его человеческой сущности и тем самым оно парадоксальным образом как раз и указывает на человеческую сущность, вскрывая истину о человеке, молчаливую, но всегда угрожающе присутствующую в тайниках каждого человеческого существа. Оно указывает на внутренний мир дурных инстинктов человека вообще, а не только человека безумного. Поведение психически больного несовместимо с общественными нормами и требованиями морали. Но оно есть проявление «дна», темной глубины, присутствующей в каждом человеке.

      1.2.2. История и география безумия в России(по Дугину)

Некоторые думают, что стоит  только обозвать всех дураками, чтобы прослыть умными.

В. О. Ключевский

С дураками следует  считаться ввиду  их численного превосходства.

Ю. Семенов 

     Иная  история у Российского безумия. В России дома для душевнобольных были созданы поздно, только в 19м веке – представителями романовского дворянства, той романо-германской элиты, которая часто даже не говорила по-русски и держала за идиотов всё русское население. При Анне Иоанновне (т.е. ещё в восемнадцатом веке), например, любой русский человек заведомо рассматривался как «законченный дебил», «идиот». Людей в русском платье в Санкт-Петербург в восемнадцатом веке просто не пускали, пугались, словно прокаженных. Сами «дома безумных» в основном пустовали.

     Но иногда туда попадали довольно яркие персонажи. К примеру – Иван Яковлевич Корейша,  красочно описанный Достоевским в «Братьях Карамазовых». Если Фуко утверждает, что смысл дома для душевнобольных в Европе состоял в том, чтобы алиенировать (отчуждать), сегрегировать (отделять) и десакрализировать безумие, помещать его в специальный контекст, который воспринимался бы буржуазным гражданским сознанием западного человека как нечто низкое, греховное, недостойное, преступное, то история с Корейшей демонстрирует, что русские «дома безумных» имели какое-то иное предназначение... Когда юродивого Ивана Яковлевича Корейшу посадили в психиатрическую лечебницу, его палата была почти тут же превращена в место паломничества. Выходки Корейши были крайне странны и отвратительны, но люди почитали его словно святого, доходя до крайнего абсурда; причем это беснование притягивало немало людей – и среди них не только простые мещане и простолюдины поклонялись безумию: попадались и представители высшего света, не говоря уже об интеллигенции (в частности, туда ездил Достоевский, запечатлевший юродивого в своем романе). Корейша раздавал иногда записочки бредового содержания. Последователи расшифровывали их, и они, как правило, сбывались и помогали, а когда Иван Яковлевич умер, на место его был приведен другой безумный. Если у Ивана Яковлевича что-то иногда исполнялось (и то условно, поскольку его предсказания было сложно идентифицировать), то у второго просто ничего не сбывалось: его записочки не имели никакой силы. Тем не менее, хотя поклонение ему было не столь масштабным, народ не иссякал такой верой чуть ли не до революции 17-го года, когда всех выпустили и началась совсем другая история. Эта и многие другие истории про русских дур и дураков в книге революционера-разночинца Прыжова (последователь Нечаева, один из членов "Черного Передела"). Прыжов насмехается над народной «дикостью» и задается вопросом: где территориально сосредоточено больше всего юродивых, идиотов, трясущихся, кликуш, вопящих, нищих, прикидывающихся или реальных, экстравагантных алкоголиков в последней стадии и т.д.? Он приходит к выводу, что столицей безумия является не Петербург, а Москва, где силовые линии юродства концентрируются вокруг Рогожского кладбища (центр всероссийского старообрядчества) и, шире, до Замоскворечья. Ареал распространения лежит к северу, северо-востоку, частично к северо-западу от Москвы, идет на убыль и постепенно исчезает в направлении юга и запада. В Малороссии, отмечает Прыжов, безумных, кликуш и юродивых очень мало, почти нет вообще, а если и появлялись, то из Москвы; один раз в Киев явилась целая организованная процессия московских дураков и дур. Эта география внутрироссийского безумия логично накладывается на чисто геополитические модели евразийства, признающие именно за великороссами (чьей колыбелью является Москва и северо-восточные регионы) статус ядра уникальной русской цивилизации, а Малороссию рассматривающие как территорию проникновения на Русь западных католических, униатских и в целом европейских рационалистических влияний и парадигм. Чем и объясняется общероссийская отсталость, российский «особый путь» и звание страны дураков.

      2. Мудрость и безумие

  Наркоман, психопат, сумасшедший и святой – все они члены одной семьи, и то, что их отличает друг от друга, проистекает не из глубинного различия душ, но, скорее всего, зависит от степени владения знанием и опытом.

Алистер Кроули 

     2.2. Дураки и сумасшедшие в глазах древних. Священное безумие 

  Дураки, только они всего добиваются в  сказках. Так что они должны быть предметом тщательного изучения умными.

В. Б. Шкловский.

  ...Они говорят: «У него  безумие»,- да, приходит он к ним с истиной, а большинство их истину ненавидят.

Коран 23:72

  Человеческое  безумие  есть небесный разум; человек, покинув пределы земного смысла, приходит под конец к высшей мысли, которая в глазах рассудка представляется нелепой и дикой; и тогда – на счастье ли, на горе – он становится непреклонным и равнодушным, как и его Бог".

Герман  Мелвилл 

     Глупость  как и безумие знакомы человечеству с древних времен как носители недоступного эзотерического знания, признак богоизбранности. У дикарей  или у древних полуварварских народов умалишенный не только не считался больным, но внушал к себе уважение; толпа трепетала перед ним, обожала его, и он нередко делался безграничным властелином над нею. В старину на  Руси точно так же  смотрели на юродивых, эпилептиков и пр., считая их пророками, людьми, вдохновенными самим Богом, и нередко даже святыми. Существование эпидемического сумасшествия у древних евреев и собратьев их – финикиян, карфагенян и др. - доказывается библейской историей и самим языком, в котором одни и те же слова служат для обозначения пророка, сумасшедшего и преступника. Чтобы убедиться, каким уважением пользуются сумасшедшие в Марокко и у соседних кочующих племен, следует прочесть книгу Думмонд-Гея, который, между прочим, говорит: «По мнению берберов, лишь тело сумасшедших находится на земле, разум же их удерживается божеством на небе и возвращается к ним только в тех случаях, когда они должны говорить, вследствие чего каждое слово, ими сказанное, считается откровением». Сам автор книги и английский консул едва не были убиты одним из этих «святых»,  бегающих всюду нередко с оружием в руках. В Китае  единственной представительницей массового помешательства служит одна секта религиозных фанатиков: последователи Тао почитают беснующихся, помешанных и тщательно записывают их изречения, думая, что они служат выразителями мыслей беса относительно будущего. В Океании, на острове Таити, существуют также свои пророки, то есть те же  сумасшедшие, находящиеся, по мнению народа, под особым покровительством божественного духа. В Перу кроме собственного духовенства есть еще и пророки, изрекающие разные «истины» во время припадков страшных конвульсий. Эти люди в большом почтении у простого народа, но высший класс относится к ним с презрением.

     В современных религиозных конфессиях осбое отношение к дураку сохраняется, но появляется разделение на бесноватых, одержимых Дьяволом и Божьих людей. С религиозной позиции какая-то речь в уста отключенного от материального мира человека может вкладываться, как известно, и Дьяволом – в этом случае используется термин «бесноватый», а не «юродивый». Различают же этих безумцев на Руси, видимо, исключительно визуально: бесноватый характеризуется диким, асоциальным, внушающим угрозу, очень часто (хотя и необязательно) богохульным поведением, тогда как юродивый совершенно безопасен. Здесь, впрочем, возможны и нюансы, которые поначалу способны исказить действительное положение вещей. Александр Дугин, в частности, в своей книге «Философия политики» (глава «О роли «шута» в структуре Политического. Эволюция жреческих функций. Метафизика смеха») упоминает юродивого времён Ивана Грозного, который крестился на дома людей, имевших репутацию грешников, и ругался на жилища считавшихся добропорядочными граждан, даже более того – он швырял камни в иконы. Со временем всё объяснилось: грешники, оказалось, раскаялись, праведники на самом деле были лицемерами, а под слоем краски образов, отпавшей после попадания камней, обнажились сектантские изображения бесов.

     Юродивый  – это дурачок, отроду сумасшедший, в клиническом смысле. Такой сумасшедший становится «Божьим человеком», не имея своего разума, но время от времени изрекая какие-то пускай и незначительные истины, он представляется эдаким передатчиком, озвучивающим вложенное в него Богом. Народ считает юродивых Божьими людьми, находя нередко в их бессознательных поступках глубокий смысл, даже предчувствие или предвиденье; церковь же признаёт и «юродивых Христа ради», принявших на себя смиренную личину юродства, маску безумия сознательно, из глубоких религиозных побуждений (или принимает облик человека, донельзя погрязшего в каком-либо грехе). В данном случае уместнее проводить аналогию не с клиническим сумасшедшим, но скорее с отшельником, пустынником, удалившимся от суетного мира – притворное безумие такого юродивого и служит пустыней, разделяющей его и мирское. Как старец Зосима наставлял Алёшу Карамазова: «в миру пребудешь как инок». Эта «юродивость Христа ради» на Руси также определяется термином «тайная святость».

     В иудаизме человек святого помешательства – мешугге( meschugge) т. е. «безумный», «сумасшедший»,- полный аналог юродивого, с той лишь разницей, что истинный мешугге – это безумец не с рождения (хотя возможен и такой вариант), но ставший таковым в результате приобретения (осознанно или неосознанно) определённого мистического опыта (с другой стороны, и среди юродивых встречаются такие, которые обратились в безумие в результате каких-то непереносимых человеческой психикой событий). В наши дни термин мешугге используется для обозначения обыкновенного сумасшедшего без какой бы то ни было религиозной подоплёки или просто человека, чьё поведение нельзя назвать логичным, просто эксцентричного и нередко даже талантливого человека «себе на уме», коими и являются многие творческие личности; но чаще слово является оскорбительным. Иисуса Христа современники называли «мешугге мешия», т. е. «сумасшедший мессия»,- и скорее в уничижительном смысле, нежели в мистическом.

     Снова так же, как и в случае русского метафизического безумия, у евреев чётко разделяются одержимые  Богом и одержимые Дьяволом, только в «негативного безумца» здесь вселяется не бес, а душа какого-то умершего человека, которую ангелы не пускают ни в рай, ни в ад. Еврейский бесноватый определяется как диббик, или диббук, термин используется редко, так как непосредственно связан с идеей реинкарнации, являющейся неприемлемой в иудаизме.

     Наиболее  детально феномен божественного  безумия со своими особенностями разобран и теоретизирован в исламском мистицизме. Священные безумцы в суфизме – это те, кто в противоположность методу постепенного и терпеливого восхождения по лестнице, ведущей на небеса, достигают состояния единения с Богом (фана – «самоуничтожение и последующее пребывание в Боге») одним-единственным переживанием духовного экстаза (джазба). Мистик, перенёсший близкий «контакт с потусторонним», из-за шока от «снятия завесы» фактически теряет связь с реальностью и, независимо от того, является ли такое его состояние временным или постоянным, становится маджзубом, т. е. «одержимым», «тронутым Божественным», «притягиваемым», «привлечённым», «опьянённым» (безумие Ницше можно интерпретировать именно с этих позиций). «Святых безумцев» (или «мудрых безумцев») в исламе освобождали от ритуальных обязанностей, как и душевнобольных.

     Состояние маджзуба – не врождённое, (по крайней мере в текстах по исламскому мистицизму никогда не оговариваются безумцы с рождения – скорее всего таковые воспринимаются в исламе просто обыкновеными больными): это «нисхождение Божественной благодати» в результате практикования целенаправленных мистических техник (полагавших в том числе и употребление наркотиков, хотя чаще всего этот метод суфиями отвергался и осуждался), равно как и результат, что называется, «случайности», произошедшей как с мистиком, так и с человеком, не следовавшим суфийской дисциплине. Последний способ считался суфиями более истинным, ибо в соответствии с их взглядами нисхождение Божественной благодати зависит только от Воли Всевышнего, а не от человека, каким бы праведником или знатоком Божественной Истины он ни был.

     В отличие от юродивого и мешугге, которые, несмотря на отдельные нюансы, основательно определены, маджзуб служит источником нескончаемых диспутов даже в теле суфизма, что уж говорить об исламе в целом, хотя не будет преувеличением сказать, что представители официальной религии относились с большой настороженностью и даже враждебностью к маджзубам. Неровное отношение самих суфиев к маджзубам объясняется в том числе и тем, что в исламской традиции, в отличие от иудаистской и православной, различие между одержимым Богом и одержимым Дьяволом (Иблисом) не прослеживалось столь явно. Суфии не обращали внимание на форму поведения одержимого (одержимый Богом мог вести себя столь же буйно и неистово, как и одержимый Дьяволом – как, впрочем, и некоторые юродивые и мешугге), но, осознавая нечеловеческий источник информации, раздающейся из уст одержимого, пытались определить, от кого она исходит – от Бога или Дьявола. Проблема определения человека, одержимого джиннами, волновала самого Мухаммеда (в известной степени джинны – аналог бесов, но полностью джинны не могут приравняться к христианским демонам и бесам, поскольку не являются ярко выраженными инфернальными тварями: согласно легендам среди джиннов есть даже богобоязненные, т. е. правоверные); в исламе используется термин маджнун (он упоминается в Коране: 15 : 6, 37 : 35, 44 : 13, 52 : 29, 68 : 2, 81 : 22), который дословно и означает «одержимый джиннами», а также арабское слово машур (масхур), которое дословно переводится как «завороженный», «околдованный» (17 : 50, 25 : 9). Несмотря на прямую аналогию одержимости человека нетелесными существами инфернального, маджнуны обладают даром пророчества, которое осуждается правоверными, но не потому, что оно неверное, а исключительно из-за своего источника.

     Исламский мистицизм притягателен и тем, что в нём существует весьма проработанная ниша для людей мистического склада, которые, не будучи подлинно сумасшедшими (с психиатрической точки зрения), а исходя из своих религиозных убеждений практикуют такой же безумный образ жизни, как и маджзубы, исламский аналог православных юродивых во Христе, порывающих отношения с внешним миром гораздо более бруттально.

     Маламатийа – «люди порицания», «те, кто навлекает на себя порицание (малама)»,- идеал членов этого мистического братства (его основателем считается Хамдун аль-Кассаб, т. е. «мясник») сложился на основе концепции ихлас – «совершенной искренности». Люди порицания убеждены, что даже малейшая тенденция открыто проявить своё благочестие или свою религиозность рано или поздно обретает нарочито показной характер, поэтому они намеренно навлекают на себя презрение окружающих, совершая неприличные и даже запрещённые религиозными законами поступки. Маламатиййа были странствующими аскетами, называли же их по-разному: каландарами («бродячими дервишами»), абдалами («заместителями» - букв. «заменяющимися»), бабáми («отцами»), хайдари, малангами, муваллихами («юродивыми»- букв. «одержимыми»). Они сбривали себе все волосы на теле, одеваясь при этом хуже нищих – иногда просто в шкуры животных. Порой они носили на себе железные цепи и другие предметы, причиняющие боль или, как минимум, создающие неудобства при передвижении.

     Свою  позицию Маламатиййа основывали на коранических стихах о том, что Аллах любит людей, которые «не боятся порицающих» (5 : 59 [54]). Шиммель также предполагает, что в названии учения людей порицания содержится намёк на ан-нафс ал-лаввама – «душу [себя] порицающую» (75 : 2), т. е. совесть, которая должна руководить человеком на всём протяжении религиозной жизни. По отношению к обычным людям смысл поведения людей порицания лучше всего раскрывается в суфийской притче, которую пересказывает ненавистный Шиммель, самый известный на Западе суфий XX века Идрис Шах в «Мудрости идиотов». Бахааддин аль-Шах, пятый руководитель ордена Накшбандиййа (название братства происходит от его ремесла: накшбанд – «чеканщик»), повстречал посреди площади в Бухаре бродячего дервиша из братства Маламатиййа. По традиции Бахааддин начал расспрашивать его, но тот на все вопросы – откуда ты пришёл? куда направляешься? что есть добро? что такое зло? и т. д.– отвечал «не знаю». В конце концов люди, собравшиеся вокруг них в надежде послушать мудрый разговор, не выдержали такого издевательства и прогнали его прочь – в ответ на что безумный суфий уверенно зашагал в ту сторону, куда не вела ни одна дорога. Бахааддин же обратился к толпе со следующими словами: «Глупцы! Этот человек разыграл для вас роль обычного человека. Вы отнеслись к нему с презрением – он же валял дурака, нарочито проявляя ту безголовость, которую день за днём выказывает каждый из вас бессознательно».