Комплексы общественного мнения.(Статистика и социология в изучении общественного мнения)

КОМПЛЕКСЫ ОБЩЕСТВЕННОГО МНЕНИЯ 
(Статистика и социология в изучении общественного мнения)

Вне всякого  сомнения, феномены общественного мнения могут быть рассмотрены и «организованы», систематизированы под разными  углами зрения. От избранного подхода, в принципе, зависят как сам предмет исследования, так и методы его анализа. Выделим два как будто полярных методологических варианта:

I. Общественное  мнение как распределение показателей,  получаемых в ходе репрезентативных  опросов населения. Мерой «организованности» в таком случае выступает частота определенных упоминаний, оценок и пр. Это именно тот вариант, который необходим и достаточен для решения обычных проблем социальных и маркетинговых исследований — определения степени распространенности тех или иных позиций, готовности слушать, покупать, голосовать и т. д. Известны метафорические трактовки серий таких показателей как меры «общественной температуры», данных «социального барометра», индикаторов состояния «массового сознания» или «социального разума» (public mind), — в любом случае речь идет о достаточно строгих показателях, относящихся к некоторой статистической совокупности. «Строгость» данных означает возможность проверки (верификации) всех элементов исследования. При таком, статистическом, подходе существуют проблемы измерения общественного мнения, но нет вопроса о его структуре и функциях¹.

Очевидно, что  «статистическое» представление правомерно тогда и постольку, когда и  поскольку поведение людей в  обществе может трактоваться как  множество независимых акций, в совокупности образующих массовый процесс. К жестко регламентированному традиционному обществу оно по определению неприменимо; особый вопрос — в какой мере категории массовых процессов пригодны для описания тоталитарных систем.

II. Общественное  мнение как социальный институт, обладающий определенной структурой и выполняющий определенные функции в данном обществе. Чтобы стать общественной силой, общественное мнение должно быть организовано, — причем не только «извне» (гражданские свободы, системы массовой информации, политический плюрализм, лидеры-идолы и т. д.), но и, так сказать, «изнутри», в смысле самого «языка» общественного мнения (символы, стереотипы, комплексы значений и средств выражения). При таком, социологическом по ориентации, подходе к феномену, и возникают вопросы о том, как «на деле», то есть практически, структурировано общественное мнение, как и какие ролевые функции оно способно — или не способно — исполнять в различных социокультурных условиях². Именно на этом поле развертываются нескончаемые дискуссии относительно того, может ли вообще существовать и действовать какое бы то ни было общественное мнение в нынешних российских и аналогичных им условиях.

Понятно, что  отечественный опыт последних лет  питает сомнения и разочарования  в отношении эффективности любых демократических институтов — в том числе и общественного мнения — в нынешнем российском обществе. Самый наглядный пример — беспомощность общественных протестов против чеченской войны. Но уместно заметить, что один из источников таких настроений в данном случае составили нереалистические, упрощенные представления о самом общественном мнении и его возможностях. Ни массовость распространения, ни свобода выражения, ни оформленность («осознанность») определенных оценок и взглядов в каких-то сегментах общества еще не превращает их в однозначно действующий инструмент, «рычаг» общественной жизни: они могут выступать и как стимул к действию, и как элемент накопления социальных ресурсов, влияние которых может сказаться в отдаленной перспективе, и как «отдушина», то есть средство ослабления напряженности общественных настроений, и т. д. (Технологические, инструментальные модели вообще малоудачны для понимания социальных феноменов.) Нельзя понять характер влияния общественного мнения на общество, не объяснив, как «устроен» — и как «самоопределяется» — этот институт в данных социальных условиях, при наличном человеческом материале и социокультурном наследии.

О функциях общественного мнения

Как известно, обращают на себя внимание — притом, не только в условиях эмбрионального развития демократических институтов (см. приведенную выше фразу авторитетной немецкой исследовательницы) — ситуации, когда определенным образом организованное и возбужденное общественное мнение может как будто непосредственно привести к социальным потрясениям и политическим переменам. Оговорка «как будто» уместна здесь, потому что такое воздействие всегда обусловлено всей системой социальных институтов общества. Но главное, как представляется, состоит в том, что общественное мнение только в исключительных, экстремальных ситуациях может служить — или казаться — средством какого-то конкретного социального действия.

Наиболее общей, «первичной» функцией общественного  мнения как института принято  считать поддержание социально  одобряемых норм поведения, в том числе вербального поведения, массового человека в массовом обществе. Тогда в центре внимания оказывается вопрос о специфических средствах реализации этой функции. К ним можно отнести «язык» общественного мнения, каналы его распространения и механизмы воздействия. Этот «язык» беден и прост по сравнению с языками лингвистическими или «языками» искусства, права, религии, — и потому удобен для массового общения по всем его линиям (человек—человек, человек—группа, человек—институт).

Как всякий новый (поскольку он специфичен для современного массового общества) язык культуры, который как бы надстраивается над всей исторически сложившейся пирамидой кодов общения, он формирует новый, ранее не существовавший уровень социального общения, а значит и собственный круг ценностей, норм, интересов, ориентиров. Иными словами, на новом поле общественного мнения разворачивается и новая социальная игра, имеющая свои собственные правила и свои рамки. Это преимущественно «ролевая игра», каждый из участников которой (актеры, зрители, посредники) исполняет предписанный его статусом набор функций, притом демонстративных, рассчитанных на «зрительское» восприятие, точнее, на «зрительскую игру». Поддержание демонстрируемого статуса — престижа, популярности — оказывается самоцелью участников игры в публичную политику (кстати, «public policy» — один из англоязычных синонимов общественного мнения), — а собственно политическая карьера — чем-то иным, доступным для немногих.

Один из показателей  игрового характера процедур публичной политики — восприятие населением, да и самими политиками, эффектных политических деклараций, обличений, обещаний (в особенности, предвыборных). Мало кто ждет исполнения таких обещаний, поскольку участникам «игры» заранее ясно, что они рассчитаны скорее на мобилизацию массового внимания, чем на практическое исполнение. Наш избирательный марафон 1995–1996 гг. дает немало ярких тому примеров.

В эпоху, когда  «реальная» политика приобрела черты  сугубо профессиональной, засекреченной, опутанной сетями спецслужб и т. д. деятельности, ее необходимым дополнением оказалась политика показная, выведенная на сцену, — причем это скорее сцена современной массовой эстрады, чем шекспировского театра. На эту сцену «героев-актеров» выводят не столько собственные таланты, сколько желание публики, которая создает демонстративных кумиров, аплодирует и подражает им, потому что видит в них самое себя, воплощение собственных надежд и иллюзий. Популярным становится деятель, поскольку он играет «на публику», а иногда тот, кто только «на публику» и играет.

В этой обстановке общественное мнение, предъявленное  обществу через масс-медиа, играет роль системы зеркал, отражающих как восприятие массой сотворенных ею кумиров, так  и восприятие героями собственного имиджа в глазах публики. Публичная политика — это своего рода игра в зеркальном зрительном зале, где каждый участник видит прежде всего свое отражение (некоторые этим и ограничиваются), а уже затем многократные отражения «всех». (В отличие от этой ситуации тайная политика в закрытых обществах подобна положению, когда «один» подсматривает за «всеми» через одностороннее зеркало...)

Первый прорыв к порогу современного массового  общества, который произошел у  нас на волне перестройки и  гласности, привел на впервые появившуюся  сцену демонстративной политики как шоуменов (театра и ТВ) в роли политиков, так и политиков в качестве шоуменов, ориентированных на массовую популярность. Позже первые ушли со сцены, вторые остались — в заметно расширенном и усиленном составе. Появилась даже целая плеяда преуспевающих политических лидеров, ораторов, политологов, у которых позерство (нарцисстическое самолюбование в том же «зеркальном зале») стало главным средством достижения популярности. Вполне закономерно такой персонаж как В. Жириновский оказался типичным воплощением доведенных до предела особенностей стиля российского «показного политика» переходного периода, — а потому и образцом для новых деятелей.

Подытоживая сказанное, отметим, что в «поле» общественного  мнения человек находит:

• «язык» для выражения (оформления, формирования) своих оценок и взглядов;
• группу «своих», то есть аналогичным образом выражающих эти оценки и взгляды;
• кодекс общепринятых нормативных стандартов такого выражения;
• и, наконец, «зеркало», показывающее соответствие поведения человека этим стандартам.

Перечисленные позиции определяют основные функции  этого поля. Конечно, это всего  лишь условная схема: человек никогда  не «находит» подобного набора функций  в готовом виде. Формирование новых  регулятивных структур и способов их взаимодействия с другими, ранее сложившимися — длительный и чаще всего болезненный исторический процесс.

Стереотипы

Со времен У. Липпмана, который ввел этот термин³, распространено и неплохо работает представление о стереотипах — готовых шаблонах, как бы «литейных формах», в которые «отливается» поток общественного мнения. Этот термин выделяет две существенные характеристики «поля» общественного мнения: во-первых, наличие предельно стандартизованных и упрощенных способов (или форм) выражения, во-вторых, предзаданность, первичность этих форм по отношению к конкретным процессам или актам общения.

Несомненно, «язык», с помощью которого выражаются состояния  общественного мнения несоизмеримо проще, грубее, статичнее по сравнению  с любым «живым» (как выражаются семиотики, «лингвистическим») языком. Но любые языковые формы тоже можно представить как стереотипы, в которые отливается несравненно более подвижная человеческая мысль: «мысль изреченная» всегда есть мысль упрощенная. (Оставим в стороне вопрос о том, насколько искусственно в данном случае разделение мысли и слова.)

Общеизвестно, что общественное мнение в значительной мере формируется и фиксируется  в текстах масс-медиа. Слова, характеристики, обороты речи, используемые в анкетных исследованиях (в том числе в ответах на открытые вопросы, которые формулируются самими респондентами) заимствованы из переполняющих поле общественного мнения телевизионных сообщений и газетных комментариев. Но «реальный» язык общественного мнения гораздо беднее по сравнению с языком СМИ: общественное мнение укладывает словесный материал масс-медиа в свои собственные узкие и жесткие рамки. В принципе, рамки воспринимаемого общественным мнением образуются двумя наборами переменных: во-первых, образами (имиджами) событий, институтов, личностей, во-вторых, оценками этих феноменов. Динамика, аргументация, неоднозначность характеристик могут фиксироваться исследователем, но почти никогда — самими участниками процесса («игроками» на поле общественного мнения).

Примеры стереотипных характеристик (клише), с которыми они имеют дело: «герой», «враг», «вредитель», «свой—чужой», «виновник» и т. п. Клише оценок сводится к дихотомии «за—против» (одобрение—неодобрение, доверие—недоверие, принятие—непринятие и пр.). Простота, примитивность содержания стереотипов общественного мнения — непременное условие их общезначимости и устойчивости. Наполнение стереотипов (например, показали доверия—недоверия к определенным деятелям) может изменяться, но сами рамки стереотипов сохраняются. Стереотип не только выделяет статистически «среднее мнение» (пресловутую — в критических оценках возможностей исследования — «среднюю температуру»), но задает норму, упрощенный или усредненный до предела образец социально одобряемого или социально допустимого поведения. На таких опорах и держится «мир» общественного мнения.

Как уже отмечалось, шаблоны действия, в том числе  и вербального поведения, предшествуют самому действию: каждый индивид (группа, поколение), «вступая» в социальный мир — что, разумеется, лишь модельное допущение — обязаны выбирать из готового набора стереотипов. Это не архетипы в духе К. Г. Юнга, так как они не восходят к первобытной мифологии и не хранятся в коллективном подсознании. Стереотипы общественного мнения задаются и обновляются — поскольку они способны обновляться — средствами и средой самого общения, том числе масс-медиа. Археология общественного мнения (если понимать под этим термином определенный способ анализа — в данном случае, состоящий в изучении исторически накладывавшихся друг на друга уровней или слоев соответствующих стереотипов) когда-нибудь позволит заглянуть в процессы их формирования. Некоторые стереотипы, видимо, связаны и с мифологическими структурами мышления — скажем, стереотипы героя, жертвы, злодея и пр., но для характеристики их происхождения нет нужды апеллировать к первобытным корням: структуры мифологического типа постоянно «работают» в различных оболочках социального мышления (историческая память, эстетика, в том числе в общественном мнении и таких его носителях как современные масс-медиа).

Действие стереотипов  общественного мнения можно видеть постоянно в тех ситуациях, когда  сложное явление упрощается до знакомого  и привычного образца, взятого из арсенала исторической памяти, известного «чужого» примера и пр., вплоть до мифологических схем. Например, напряженные политические коллизии 1995–1996 гг. могут опознаваться в общественном мнении как склока «наверху», как политическая борьба, придворные интриги, бюрократическая конкуренция, «игра» по фольклорным канонам (государь и «посланец», который выполняет невыполнимые задания) и т. д. «Опознание» (отнесение к известной схеме) в таких процессах очевидно заменяет понимание. В то же время стереотип в поле общественного мнения может выступать и в качестве «руководства к действию», то есть реального поведения людей: люди не только опознают привычные образцы, но стараются следовать им, чтобы быть понятыми другими и собой — «сказку сделать былью».

Ход рассуждений  приводит нас к проблеме соотношения  формул общественного мнения (синтактики), их значения и применения (соответственно, семантики и прагматики, если использовать семиотическую терминологию). Стереотипные формулы могут использоваться в различных контекстах и соответственно менять свое значение. Поэтому возникает необходимость перейти к более крупным и сложным единицам анализа (как бы от слов к текстам, притом взятым вместе с их толкованием и применением). Примером таких единиц и могут служить комплексы общественного мнения.

Характеристика  комплексов

Таким образом, комплексами можно считать такие образования в «поле» общественного мнения, в которых определенный ряд стереотипных формул (структура) устойчиво связана с определенным типом их значений и способом использования (функция). Комплексы общественного мнения обладают определенным значением и смыслом именно потому, что они соединяют эти разные планы. Функции, исполняемые такими комплексами, могут быть социально-активными, «внешними», или преимущественно психологическими, «внутренними» (только здесь обнаруживается некоторая аналогия с соответствующими категориями аналитической психологии). Более конкретное представление об этой категории исследования даст рассмотрение некоторых «базовых» их типов. Представляется правомерным относить к ним такие:

• «комплекс приобщения» — наиболее универсальный по значению, обеспечивающий из уровней социализации индивида, то есть освоение «языка», правил «игры» и идентификацию с определенными группами и структурами массового общества;
• «комплекс зависимости» (господства и подчинения), который характеризует вертикальную структуру отношений в обществе;
• «комплекс ожидания» (отложенной гратификации) — выражение определенной установки по отношению к социальному времени;
• «комплекс сравнения», вводящий в определенные рамки отношения с «другими» людьми, группами, странами и пр.

Собственно, каждый из выделенных комплексов определяется некоторой парой крайних значений соответствующего вектора (например, единодушие—многообразие, патернализм—либерализм, ожидание—достижение, униженность—возвеличение). В совокупности выделенные типы охватывают основные измерения поля общественного мнения: горизонтальное, вертикальное, темпоральное, сопоставительное. Те же типы могут быть представлены соответственно как тематические узлы «человек и общество», «человек и власть», «человек и история», «наш человек и другие». В подражание Т. Парсонсу можно построить не лишенный содержательности «квадрат» ведущих переменных значений рассматриваемых комплексов примерно такого вида:

Каждая из вершин четырехугольника (Приобщение—Зависимость—Ожидание—Сравнение) может обозначать эмпирически выделенный тип, а следовательно, целое «гнездо» близких по значению образований.

«Комплекс приобщения» — набор приемов, которые задают социально-одобряемые стандарты мышления и поведения людей. Это механизм поддержания общей системы ценностей и норм, практического референта «коллективной души» Э. Дюркгейма (применительно к современному обществу), «общего мнения», принципа «все как один» и т. п. Это самый примитивный механизм вторичной, то есть «взрослой» социализации человека. За этими — как будто самоочевидными — характеристиками («человек общественный») кроется сложная проблема взаимодействия разных структур такой социализации и драматического перехода от одного из них к другому, — перехода, занявшего в Европе почти два последних столетия и сейчас порождающего множество напряжений в наших отечественных условиях.

В условиях традиционных, досовременных  обществ «общественное» выступает  как непосредственно-групповое, относящееся  к племени, общине, толпе, единоверцам, сословию, поселению, коллективу избранных, — то есть к одному конкретному наличному, «зримому» множеству, сплоченному традиционными или членскими рамками принадлежности. Нарушение социальной нормы ставит человека в положение вне группы, то есть «вне закона». Здесь работает «общее мнение» (реализация групповой нормы в установках), но нет места категории «общественного мнения» (если последний термин иногда и употреблялся, то как раз в смысле обязательно-общего, группового). По Ф. Тённису, в таких условиях человеческая деятельность строится по принципу «общины» (Gemeinschaft), но не «общества» (Gesellshaft). В этом — и только в этом — состоянии общественных структур «глас народа» (vox populi, то есть воля общины) сопоставлен «гласу божию» (vox dei, то есть требованию традиции).

Переход от общего мнения к общественному — одна из важных сторон трансформации традиционных общественных структур в современные (собственно общественные, по Тённису). Эта трансформация, в числе прочего, предполагает переходы:

• от тотального однообразия к множеству разноуровневых нормативных механизмов (а значит и социально-принятых мнений);
• от партикуляристких регулятивных структур, то есть «норм для своих», к универсалистским (общезначимые нормы и ценности);
• от принудительной обязательности «правильных» взглядов и оценок к спектру социально-допустимых мнений;
• от публичной или «площадной» общности, где «каждый знает каждого» в непосредственном общении, к общественно-значимой анонимности (массовое потребление, тайное голосование, анонимные опросы);
• от нормативной (инструментальной или ритуальной) «серьезности» мнений к «игре» на поле общественного мнения, о которой говорилось ранее.

Такой переход  противоречив и не завершен нигде; особенно хорошо видно это в обществах  посттрадиционных и посттоталитарных, в том числе и в особенности, в нынешнем российском.

Как известно, в  советской системе апелляция  к принудительно-«общему» мнению играла огромную роль в формировании механизма  всеобщего единомыслия (что, кстати, делало невозможным и изучение общественного мнения). Идеологическая монополия государственной партии не допускала возможности остаться при своем мнении, даже при безоговорочном подчинении «линии». Хотя «сплошного» единомыслия не было никогда, а попытки его насаждения формировали систему лукавого двоемыслия, на коллективном принуждении (организуемом через группу или от имени группы, с помощью механизма коллективного заложничества по принципу «один за всех и все за одного») строились массовые обличения, публичные покаяния и «чистки».

Подобные примитивно-насильственные механизмы формирования «общего  мнения» выглядят сегодня устаревшими, хотя они не вышли из употребления. Даже если оставить в стороне рудиментарные  ситуации существующих репрессивных режимов, в современных, а тем более  в «переходных» обществах, временами приходится наблюдать мобилизацию ресурсов прямого государственного и «коллективного» принуждения. (Военные и пр. чрезвычайные ситуации — а у нас также электоральные, криминальные, этноконфликтные и т. д.)

«Спираль  молчания» и унификация мнений

В упоминавшейся  книге известной немецкой исследовательницы  Э. Ноэль-Нойман представлено такое средство формирования «общего» мнения, как «спираль молчания» (Schweigenspirale). Логика автора такова. Поскольку люди всегда боятся изоляции, они стремятся знать, какие мнения одобряются большинством (каков «климат мнений»), и присоединиться к ним. А те, кто оказываются в меньшинстве, скрывают свои взгляды и отмалчиваются, — возникает «спираль молчания», которая усиливает видимый перевес большинства. Это положение проверялось эмпирически с помощью методики «зеркала» (сопоставлялись ответы на вопросы двух типов «Что Вы думаете о...» и «Как об этом думает большинство»; по данным исследований Института демоскопии г. Алленсбаха 70-х годов). По мнению Ноэль-Нойман, понятие «спираль молчания» является ключевым для понимания самой природы общественного мнения, которое определяется так: «Это мнения, способы поведения, которые нужно выражать или обнаруживать публично, чтобы не оказаться в изоляции»⁴.

В концепции «спирали молчания» представлен — и доступен проверке — важный механизм формирования единомыслия в обществе. Представляются, однако, правомерными два вопроса: во-первых, насколько универсален страх изоляции, а во-вторых, достаточен ли он для сплочения воедино мнений и оценок множества людей.

«Страх изоляции»  как фактор сплочения был описан разными авторами давно, и прежде всего применительно к досовременным  «общинным» социальным структурам. «Люди  в общем судят больше на глаз, чем на ощупь: глядеть ведь может каждый, а ощупать — только немногие. Каждый видит, каким ты кажешься, немногие чувствуют, какой ты есть, и эти немногие не смеют выступить против мнения толпы, на стороне которой величие государства...»⁵. Настойчиво звучит эта тема и у А. де Токвиля: «Среди американцев английского происхождения одни исповедуют христианскую религию потому, что верят в нее, другие — потому, что боятся прослыть неверующими»... «Ощущение своей изолированности и беспомощности тотчас же начинает угнетать инакомыслящих, доводя их до отчаяния»⁶.

Заметим, что  все цитированные авторы имели перед  собой скорее «общинные» социальные структуры (Gemeinschaft), чем общественные. Их предмет исследования — непосредственно-публичные сообщества, опирающиеся на прямое насилие и совершенно реальную угрозу, если не уничтожения, то изгнания инакомыслящих. Когда Токвиль писал о «тирании общественного мнения», которая подавляет свободу мысли, он имел в виду давление на человека со стороны сообщества с его «общим» мнением. Аналогия с нашим тоталитарным опытом здесь уместна, но с существенной оговоркой: в ХХ веке шаблоны единомыслия накладывались на уже заметные основы многообразия и независимости мнений, что и делало неизбежным лукавое двоемыслие.

Вопрос в  том, что и как побуждает людей  в развитом современном обществе, где — принципиально и привычно — гарантируются возможности быть в меньшинстве, оставаться при своем мнении, где уже в силу анонимности социальной организации почти нет прямого группового давления на человека, — стремиться «примкнуть» к побеждающему большинству. (Речь идет, разумеется, не о поддержке по привычке или по каким-то идейным, личностным и т. п. мотивам.) Объяснить это побуждение только страхом перед преследованиями или перед изоляцией вряд ли правомерно, если в обществе реально действуют плюрализм и терпимость и, в частности, устойчивой поддержкой некоторой части электората пользуются и такие политические направления и деятели, которые не имеют шансов завоевать большинство или значительную часть населения.

Можно полагать, что здесь действует такой фактор, как авторитет власти, обеспечивающей какой-то порядок и спокойствие в обществе. Как известно, в условиях президентской избирательной кампании 1996 г. именно расчет на сохранение хотя бы минимальной стабильности в обществе, в конечном счете, обеспечил большинство Б. Ельцину.

Представляется  интересным обратить внимание на другой, более деликатный, «внутренний» фактор. Следуя за предполагаемым большинством, человек преодолевает собственную неуверенность и избавляется от необходимости делать собственный выбор. Такой фактор в принципе неисторичен, а потому может действовать в разные времена. Дж. Медисон, один из отцов американской конституции писал, что влияние общественного мнения на человека «в значительной мере зависит от его представлений о том, сколько других людей думают так же, как он. Человек... вообще боязлив и осторожен, когда остается один, но становится сильнее и увереннее в той мере, в какой полагает, что многие другие думают так же, как он»⁷.

Можно усмотреть  два социально-значимых компонента в стремлении людей действовать «как большинство», «как все». Во-первых — это позитивная ориентация на возможный успех, достижение или хотя бы сохранение некоторой позиции, статуса и пр. Во-вторых — страх «высунуться», оказаться идущим «не в ногу». И не только потому, что отступник опасается каких-то санкций, но и потому, что у него существует, так сказать, «внутренний страх», примерно такой, какой описан Дж. Медисоном: человек боится не того, что его накажут, а самой позиции «не как все» или даже «против всех», грозящей разрушением слабой личности. Такой страх играл свою роль и при наличии, и при отсутствии внешних угроз. Человек может быть подвержен ему и вне всякой видимой связи с коллективной волей или репрессивными институтами общества. Этот страх растворяет в толпе даже одинокого и намеренно противостоящего этой толпе человека.

По всей видимости, в долгой череде саморазоблачений и  покаяний, которыми наполнена история  отечественного инакомыслия разных направлений, «внутренний страх» — помимо всего прочего — действовал с огромной силой. Конечно, лишь до тех пор, пока монолит «общего мнения» и стоящих за ним систем казался цельным.

Линии и противоречия «массовой социализации»

Общественное  мнение, как уже отмечалось, исполняет  свои социализирующие функции преимущественно про трем линиям: во-первых, через свой универсальный «язык» или категориальный аппарат; во-вторых, через систему общеупотребительных рамок социально допустимого поведения (правил игры на массовом поле); в-третьих, через механизмы идентификации человека с различными сегментами и структурами общества.

По всем этим направлениям процессы «массовой» социализации (то есть осуществляемой через механизмы  общественного мнения) происходят в  современных наших условиях весьма противоречиво: каждый «шаг вперед» неизбежно вызывает не просто сопротивление, но тенденцию возврата к отжившим структурам и способам действия.