Жак-Рене Эбер. Политический портрет

 

Федеральное агентство  по образованию

Государственное образовательное  учреждение

высшего профессионального  образования

«Красноярский государственный  педагогический университет им. В.П. Астафьева»

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Курсовая работа по истории нового времени

Тема: «Жак-Рене Эбер. Политический портрет.»

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                                                                  Выполнил: студентка IV курса

                                                                                   Исторического факультета ОЗО

                                                                                  Емельянова Е.А.

 

                                                                                  Проверил:  преподаватель

                                                                                                        М.В. Эберхардт

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Красноярск  2010

 

 

СОДЕРЖАНИЕ:

 

 

ВВЕДЕНИЕ …………………………………………………………………..….   4

 

 

Глава 1.   ИСТОРИЧЕСКИЙ ЭТЮД О ФРАН-

                   ЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ ………………………………………..   7

 

Глава 2. ЭБЕР ЖАК-РЕНЕ. «РЕСПУБЛИКАНЕЦ, КРАЙНЕ ЛЕВЫЙ,

                  ЗАМЕСТИТЕЛЬ ПРОКУРОРА КОММУНЫ, ИЗДАТЕЛЬ

                  ГАЗЕТЫ «ПЕР ДЮШЕН»

 

         2.1. Воспитание и образование, формирование политических

                взглядов ……………………………………………………………....  14 

         2.2. «Вы к ним имеете отношение как человек, их, собственно,

                 погубивший...» …………………………………………………….... 18   

         2.3. «Жак-Рене Эбер (тридцати пяти лет), заместитель националь-

                ного агента при парижской коммуне» ………………………….. 26     

 

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ  ………………………………………………………………..  32 

 

ПРИЛОЖЕНИЕ

 

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ    

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ВВЕДЕНИЕ

                                                             «Хотя может показаться, что ту эпоху легко объяснить

                                                                      чувствами, побуждениями и взглядами, обусловленными

                                                                      вторжением в страну неприятеля, тем не менее в причи-

                                                                      нах, которые привели к подобному состоянию всеобщего

                                                                    террора, есть нечто до сих пор не постижимое...»¹.

 

     Более двух столетий продолжаются споры историков о феномене Французской революции конца XVIII века, традиционно признаваемой одним из ключевых событий и одной из ключевых проблем в истории Франции. При этом, какие бы ее интерпретации не предлагались, при объяснении причин сопровождавшего победившую революцию страшного террора «в них неизменно звучали, либо по отдельности, либо в различных сочетаниях, три доминирующих мотива, которые можно условно назвать «мотивом обстоятельств», «мотивом утопии» и «социальным мотивом»².

     Первый из них – «мотив обстоятельств» - классическaя историография Французской революции повторяла, пожалуй, особенно часто. Его приверженцы, среди которых были А. Тьер, Ж. Мишле, А. Олар, М. Рейнар, доказывали, что террор «стал порождением рокового стечения объективных обстоятельств, необходимым средством ведения внешней и гражданской войн, заставивших якобинцев прибегнуть к крайним формам насилия как к единственному средству спасти завоевания революции»³.

     Сторонники же «мотива утопии», который в XIX-ом и начале XX вв. был популярен среди консервативных историков (И. Тэн, О. Кошен и др.), а сегодня — среди представителей «критического», или «ревизионистского», направления (Ф. Фюре, Б. Бачко, П. Генифе), связывают террор, особенно «великий террор» 1794 года, с «попыткой сторонников Робеспьера реализовать средствами государственного принуждения утопическую схему совершенного общественного строя»⁴.

     И наконец те, кто предпочитал «социальный мотив» (как правило, представители социалистического направления в «классической» историографии Л. Блан, Ж. Жорес, А. Матьез, историки-марксисты А. Собуль, М. Вовель, К. Мазорик и советские исследователи), доказывали, что террор был «инструментом социально-экономической политики в интересах определенного слоя французского общества XVIII века»⁵. Все три мотива и сейчас широко представлены в историографии революции, которую уже не принято называть «великой».

     Хронологию Французской революции принято делить также на три периода:

     I период начинается с победоносного восстания и взятия крепости-тюрьмы Бастилии 14 июля 1789 года и заканчивается 10 августа 1792 года, когда к власти пришли представители крупной буржуазии – сторонники конституционной монархии;

     II период имеет временные границы от свержения монархии во Франции в августе 1792 года до народного восстания в Париже 31 мая - 2 июня 1793 года, когда управлять страной начала торгово-промышленная и земледельческая буржуазия (жирондисты);

     III период, считающийся периодом «наивысшего подъема» революции, длился чуть более года (от 2 июня 1793 года до 27 июля 1794 года). Именно в этот период у власти стояли якобинцы, бывшие, по выражению советских историков, представителями «революционной буржуазии, боровшейся против феодального строя вместе с народом»⁶.

     Именно  этот, последний период Французской  революции и вызывает наиболее  жаркие споры в среде историков,  философов и политиков, поскольку  именно тогда революция «наглядно показала всему миру, на что способен вооруженный народ, особенно когда его руководителями становятся беспринципные люди со своими болезненными неудовлетворенными амбициями»⁷. Эти «беспринципные», по выражению Э. Геллнера, люди были инициаторами и активными участниками того самого «наиболее жестокого, яростного и абсолютно беспричинного»⁸ террора, из-за которого, собственно, споры и дискуссии о феномене Французской революции и продолжаются до сих пор. Эти люди стали и его жертвами. 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 1.

ИСТОРИЧЕСКИЙ ЭТЮД О ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

 

                                                         «Всемирный разум, ...что приводит в движение миры и

                                                                         обеспечивает их гармонию, был подменен разумом од-

                                                                          ной партии... Революция, которую считали более или

                                                                         менее постепенным переходом от зла к благу, была

                                                                         отныне уподоблена лишь удару молнии…»⁹.

 

     Сегодня  самые яростные споры, самые  несхожие мнения относительно  Французской революции конца XVIII века касаются причин сопровождавшего ее террора и личностей его инициаторов, организаторов, пособников и противников. Но вот что интересно: когда они начались, эти споры, когда прозвучали впервые? И что думали о якобинском терроре и его сторонниках очевидцы этих событий? Как сами участники революции объясняли этот поразительный феномен? Не претендуя на исчерпывающее освещение проблемы, для чего нужна по меньшей мере специальная монография, я попытаюсь хотя бы наметить возможные ответы на поставленные вопросы, проанализировав сочинения нескольких известных современников революции, написанные как по горячим следам событий, так и десятилетия спустя.

     Критическое осмысление феномена террора началось уже на следующий день после термидорианского переворота. «Родившаяся в то время «черная легенда» Робеспьера представляла собой первую, тогда еще примитивную и эмоциональную, попытку истолковать одновременно и Террор, и личность Робеспьера: «чудовищная система» была неотделима от «тирана», а сам он представлялся «монстром», управлявшим страной по колено в крови. Это обвинение его в агрессивности свидетельствует о тяжести травмы, нанесенной террором; данная легенда демонстрировала растерянность современников перед лицом неслыханной репрессивной системы, которая в одно и то же время была частью Революции и противоречила ее основным принципам»¹⁰.

     Тогдашние ораторы в Конвенте и многочисленные памфлетисты наперебой разоблачали «заговор» робеспьеристов против Республики, имевший целью установить единоличную диктатуру Неподкупного. «Творцы «легенды» приписывали свергнутым «тиранам» безграничное честолюбие, кровожадность, человеконенавистничество и прочие отвратительные качества, фактически сводя причины террора к психологическим особенностям нескольких, стоявших у власти индивидов»¹¹. Подобная интерпретация была вполне достаточна для пропагандистского обеспечения «термидорианской революции», но ничего не давала для подлинного понимания происшедшего и правильной оценки участников тех событий.

     По-видимому, раньше других это осознали некоторые из депутатов Конвента и из близких к ним публицистов. Находясь в самом центре событий, они хорошо знали истинную цену заявлениям о «преступных амбициях низвергнутой партии»¹² как о единственной причине террора. Уже с начала 1795 года в ряде памфлетов и публичных выступлений зазвучала мысль, что в основе действий робеспьеристов скорей всего лежала некая законченная система представлений о конечной цели революции, правда, относительно содержания этого идеала высказывались разные точки зрения.

     В известном памфлете Гракха Бабефа, которого называли «трибуном народа», «О системе уничтожения населения», увидевшем свет 14 нивоза III года (3 января 1796 года), утверждалось, что «Робеспьер и его партия следовали тщательно разработанному плану перераспределения имуществ в пользу бедняков, для чего занимались массовым истреблением крупных собственников». Однако «трибун народа», не ограничиваясь этим предположением, выдвинул также совершенно фантастическую гипотезу о намерении робеспьеристов «уничтожить часть и самих бедняков с целью избавиться от избыточного населения»¹³. Конечно, подобная трактовка событий была продиктована в значительной степени чисто конъюнктурными соображениями — стремлением запятнать политических противников, ведь в те месяцы Бабеф с гордостью носил титул «Атиллы робеспьеризма». В дальнейшем, когда его отрицательное отношение к Робеспьеру сменилось апологетическим, Бабеф отказался от такой гипотезы, сохранив, однако, до конца жизни уверенность в том, что Неподкупный и его окружение, проводя политику террора, руководствовались заботой о неимущей части общества и стремились к установлению «подлинного равенства».

     Необходимо отметить, что такая интерпретация эпохи террора получила в 1828 году развитие в известном труде Ф. Буонарроти о бабувистском заговоре. Бывший сподвижник Робеспьера, а затем — Бабефа, Буонарроти называл сторонников Неподкупного «друзьями равенства» и утверждал, что их доктрина предполагала установление «справедливого» общественного строя путем перераспределения собственности в пользу неимущих: «Устройство складов, где хранились запасы, законы против спекулятивных скупок, провозглашение принципа, в силу которого народ становился собственником предметов первой необходимости, законы об уничтожении нищенства, о распределении государственного вспомоществования, а также общность, господствовавшая тогда среди большинства французов, являлись одними из предварительных условий нового порядка, проект которого начертан неизгладимыми буквами в знаменитых докладах Комитета общественного спасения и главным образом в тех из них, которые произносили с национальной трибуны Робеспьер и Сен-Жюст»¹⁴.

     По мнению Буонарроти, террор был прежде всего средством реализации социально-экономической программы революционного правительства, поскольку «мудрость, с какой оно подготовило новый порядок распределения имуществ и обязанностей, не может ускользнуть от взоров здравомыслящих людей... В конфискации имущества осужденных контрреволюционеров они усмотрят не фискальное мероприятие, а обширный план реформатора»¹⁵. Иначе говоря, в трактовках террора руководителями «заговора равных» — Бабефом и Буонарроти — уже ясно просматривается четко выраженный «социальный мотив».

     С несколько иными интонациями, но тот же самый «мотив» прозвучал в «Истории Национального конвента», написанной в конце 90-х годов XVIII века одним из бывших лидеров «равнины» в Конвенте, а затем — активным термидорианцем, П.Т. Дюраном де Майяном. Он считал Робеспьера «народным диктатором, мало-помалу возвысившимся, благодаря расположению к нему черни». По мнению этого автора, Робеспьер и его сторонники-монтаньяры хотели, чтобы «наказание богатых врагов революции обернулось выгодой для бедных патриотов». Правда, в отличие от бабувистов, Дюран де Майян относился к подобным устремлениям крайне отрицательно.

     Практически одновременно с «социальным мотивом» в интерпретациях террора возникает и «мотив утопии». Наиболее ярко он представлен в знаменитом докладе Комиссии по изучению бумаг, найденных у Робеспьера и его сторонников, с которым 16 нивоза III года (5 января 1795 года) выступил в Конвенте видный политический деятель термидорианского периода Э.Б. Куртуа. По его убеждению, «трагедия террора стала результатом грубого нарушения естественного хода вещей, в соответствии с которым до того времени развивалась революция, а всемирный разум, ...что приводит в движение миры и обеспечивает их гармонию, был подменен разумом одной партии... Революция, которую считали более или менее постепенным переходом от зла к благу, была отныне уподоблена лишь удару молнии»¹⁶.

    Причину такого фатального развития событий, когда «естественный ход эволюции общества» оказался временно прерван, автор доклада видел в желании робеспьеристов провести в жизнь путем жесточайшего государственного принуждения умозрительно созданный ими план социального устройства, совершенно не учитывавший реального положения дел. «Повеса двадцати шести лет, — говорил докладчик о Сен-Жюсте, — едва стряхнув с себя школьную пыль и раздуваясь от гордости за свои куцые знания, прочел книгу одного великого человека (Монтескье), в которой ничего не понял, кроме того, что роскошь, дитя искусств и торговли, портит народ. Еще он вычитал, что другой великий человек (Ликург), коего он понял и того меньше, воспитал народ храбрецов на пространстве в несколько тысяч стадий. Тут же наш незадачливый подражатель античности, не изучив ни местных особенностей, ни нравов, ни состава населения, и применяя принципы, которые вообще неприменимы на практике, заявил нам здесь тоном, полным самодовольства, которое было бы смешно, если бы не было столь ужасно: «Мы обещаем вам не счастье Пeрсеполиса, а счастье Спарты»¹⁷. В своем стремлении реализовать подобную утопию сторонники Робеспьера, утверждалось в докладе, проявляли упорство религиозных фанатиков, не останавливаясь ни перед чем ради достижения поставленной цели. «Эта попытка силой втиснуть реальную общественную жизнь в прокрустово ложе абстрактной схемы имела самые печальные последствия: робеспьеристская политика привела к разрушению торговли, предпринимательства, искусств и ремесел»¹⁸, — отмечал автор доклада.

     Стремление к широким обобщениям выгодно отличает этот доклад от большинства антиробеспьеристских сочинений того времени, в том числе, как ни странно, и от сделанного год спустя еще одного доклада Куртуа о событиях 9 термидора, где причины террора сводились в духе «черной легенды» к честолюбию и кровожадности Робеспьера, якобы стремившегося подражать королям, императорам и другим «тиранам прошлого». Доклад, безусловно, заслуживает внимания как одно из первых проявлений «мотива утопии» при объяснении причин террора.

     Такая интерпретация перекликалась с трактовкой Французской революции в целом авторами консервативного направления, в частности, — выдающимся английским мыслителем Э. Берком. «Еще в юности, пришедшейся на середину XVIII века, Берк критиковал английских и французских просветителей за то, что они полагали возможным разработать умозрительным путем схему идеального общественного строя, лишенного противоречий. Неудивительно, что Французская революция, в которой многие современники (по крайней мере, на ранней ее стадии) видели триумф идей Просвещения, была воспринята им как попытка осуществления этих абстрактных систем на практике»¹⁹.

     Уже в 1790 году в знаменитых «Размышлениях о революции во Франции» Берк осудил происшедшее по другую сторону Ла-Манша как насилие над исторически сформировавшимся и вполне жизнеспособным общественным организмом во имя торжества мертворожденной абстракции. «Разве верно, будто французская система управления оказалась настолько неспособной к реформе или незаслуживающей ее, что существовала настоятельная необходимость сразу же снести все здание и расчистить площадку для возведения на его месте теоретически разработанного, экспериментального сооружения? - спрашивал он, нисколько не сомневаясь, что ответ может быть только отрицательным, - В погоне за фантомом идеального строя революционеры привели Францию к катастрофе. Наказанием им стал их успех. Законы ниспровергнуты, суды уничтожены, промышленность безжизненна, торговля угасает, налоги не выплачиваются, но население тем не менее нищает, церковь ограблена, но государству не стало легче...»²⁰. В последующих работах Берка эти идеи получили дальнейшее развитие. Английский мыслитель настойчиво подчеркивал, что «уникальность французских событий заключалась именно в той ведущей роли, которую в них играла идеология разрыва с прошлым, — в абсолютном неприятии деятелями революции существовавших до нее социальных реалий. Французские революционеры недовольны всем; они отказываются хоть что-нибудь реформировать; они ничего не оставляют без изменения, да-да, совсем ничего»²¹.

     В отличие от доклада Куртуа, сочинения Берка не содержат особого анализа политики французских революционеров в период их нахождения у власти. «Рассматривая извне происходившее во Франции и порицая революцию в целом, Берк сравнительно мало вникал в различия позиций соперничающих «партий». Его больше интересовало то, что было у них общего. Однако он также пришел к выводу, что во время господства якобинцев пропасть между реальностью и тем абстрактным идеалом, к которому они пытались привести нацию, была как никогда широка»²². В 1796 году в одном из своих последних произведений мыслитель дал якобинцам такую характеристику: «Эти философы — фанатики, не связанные с какими-либо реальными интересами, кои уже сами по себе могли бы сделать их гораздо более гибкими; они с таким тупым остервенением проводят безрассудные эксперименты, что готовы принести в жертву все человечество ради успеха даже самого незначительного из своих опытов»²³. Эта характеристика как нельзя более подходит к одному из «крайних» якобинцев Жаку-Рене Эберу, политический портрет которого – цель настоящей курсовой работы.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава 2. ЭБЕР ЖАК-РЕНЕ. «РЕСПУБЛИКАНЕЦ, КРАЙНЕ ЛЕВЫЙ,

ЗАМЕСТИТЕЛЬ ПРОКУРОРА  КОММУНЫ, ИЗДАТЕЛЬ

 ГАЗЕТЫ «ПЕР ДЮШЕН»

                                                                                    «Контраст между общественным негодованием, ныне его

                                                                            подавляющим, и почти всеобщей любовью, предметом которой

                                                                         он был раньше, и особенно стыд превратиться в предмет собст-

                                                                         венных былых сарказмов над аристократией и горе от сознания,

                                                                        что гибнет сам, после того как погубил столько людей, - всего

                                                                         этого достаточно…»²⁴

 

2.1. Воспитание  и образование, формирование политических  взглядов

 

     Во второй половине XVIII века во Франции при общем обнищании крестьян, составлявших более 80% населения, и крайней слабости по этой причине внутреннего рынка, процветало производство предметов роскоши для дворянства и буржуазии. Поэтому быть ювелиром либо заниматься изготовлением дорогой мебели было очень выгодно, и такие люди не бедствовали. Вот и Жак-Рене Эбер, родившийся 15 ноября 1757 года в Алансоне в семье ювелира, имел возможность получить достаточное по тем временам образование в иезуитской школе, а затем изучать медицину.

     Однако  ни наставлять заблудших и  славить Господа, ни лечить  страждущих он не стремился.  Выросшему в провинции, ему хотелось в Париж, куда он смог приехать 1780 году в 23-летнем возрасте. В столице Эбер перепробовал много профессий, начиная с должности смотрителя склада, затем стал билетером в театре-варьете, откуда вскоре был уволен, как указано в исторических источниках, «за воровство»²⁵ (в действительности, он, находясь в крайне стесненных обстоятельствах, заложил в ломбарде постельные принадлежности и белье, выданное ему в пользование театром). В 1786 году он даже нанялся в лакеи, но тоже ненадолго.

     Будучи  человеком, как упоминалось выше, достаточно образованным, Жак-Рене Эбер попытался заняться журналистикой и подрабатывал случайными литературными заработками. Это занятие было единственным, которое оказалось ему по душе и по силам, тем более красноречия ему было не занимать, ведь в иезуитской школе умению произносить речи и риторике обучали очень тщательно. Статьи Эбера, резкие и остроумные, написанные доступным простым парижанам языком, снискали ему огромную популярность среди парижской бедноты. Однако, поскольку Эбер, как человек находчивый и не лишенный сообразительности, избрал темой для своего литературного творчества критику власть предержащих, а более всего – короля и его окружения, его статьями заинтересовалась цензура, которая и запретила печатать его опусы.

     Это было время, когда Франция, считавшаяся самой сильной европейской страной в век Людовика XIV, затем, в период регентства и правления Людовика XV (1715-1774 гг.) находившаяся в упадке, переживала печальные последствия его политики, а вступивший на престол в мае 1774 года Людовик XVI, как это нередко случается в истории, должен был расплачиваться за грехи отца. Между тем «он был далеко не худшим королем Франции, но бессилие королевской власти в период все углублявшегося экономического кризиса, а также непопулярность королевы Марии-Антуанетты, австрийки по происхождению, усугубляли ненависть, как к самой монархии, так и к носителям ее идеалов»²⁶.

     К 1788 году  в стране сложились как объективные,  так и субъективные предпосылки  для создания революционной ситуации. Среди непосредственных причин, приведших Францию к революции, были и дефицит государственного бюджета, глубокий торгово-промышленный кризис, обострение вследствие этого социальных противоречий и т.д. К тому же служившийся в 1788 году сильный неурожай привел к массовым народным восстаниям, охватившим сначала большинство провинций, зимой 1789 года такие крупные города, как Марсель, Тулон и Орлеан, а в апреле этого года и Париж. Стихийные выступления вылились в настоящий штурм возвышающейся в центре города крепости — Бастилии, падение которой 14 июля 1789 года принято считать началом французской буржуазной революции.

     26 августа 1789 года Учредительное собрание приняло «Декларацию прав человека и гражданина» — важнейший документ Французской революции, который приобрел впоследствии всемирно историческое значение. Естественными, священными, неотчуждаемыми правами человека и гражданина «Декларация…» объявляла свободу личности, свободу слова, свободу убеждений, права на сопротивление угнетению.

     С отменой цензуры Жак-Рене Эбер возвращается к журналистской деятельности. «Появившаяся в ноябре 1790 года его газета «Пер Дюшен» («Папаша Дюшен») своим грубым «санкюлотским языком» резко выделялась среди моря печатных изданий того времени. Во французском фольклоре существовал образ папаши Дюшена - бравого, никогда не унывающего печника - балагура с огромной трубкой в зубах. Выпуская газету от имени этого персонажа, виртуозно пользуясь острым нецензурным языком, не зная границ в своем политическом радикализме, Эбер сумел завоевать огромную популярностью среди парижской бедноты»²⁷.

     После неудачного бегства королевской семьи Эбер занимает резкую антироялистскую позицию и начинает ядовитую кампанию против Людовика XVI. Устами папаши Дюшена называет короля «толстой свиньей» и «подлым дезертиром», заявляет о том, что он, простой печник, готов стать регентом…

     Учредительное собрание, последовательно защищавшее интересы буржуазии, стало интенсивно преследовать рабочее движение. Это была одна из наиболее бесправных категорий населения, так как жизнь их всецело зависела от хозяев предприятий. Заработная плата была низкой и, как всегда, отставала от роста цен. В связи с этим в Париже не утихали рабочие волнения, а в 1790-1791 гг. были созданы первые рабочие организации, начались крупные забастовки. Все эти события находили свое отражение в статьях Эбера.

     В 1791 году Учредительное собрание закончило работу над составлением Конституции, в которой Франция провозглашалась конституционной монархией, высшая исполнительная власть предоставлялась королю, а высшая законодательная власть — Законодательному собранию. В выборах могли принимать участие только так называемые активные граждане, которые составляли 20% населения страны. Кроме этого, конституция так и не отменила рабства, которое все еще продолжало существовать в колониях Франции. Это привело к образованию в Учредительном собрании группы депутатов, недовольных конституцией и защищавших интересы демократических кругов. Ее возглавлял адвокат из Арраса Максимилиан Робеспьер, человек, сыгравший впоследствии роковую роль не только в судьбе Жака-Рене Эбера, но и всей Франции.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

2.2. «Вы к ним имеете отношение как человек, их, собственно,

погубивший...»

     В 1791 году в Париже и провинциальных городах начали создаваться политические клубы, наибольшую популярность среди которых приобрели клубы якобинцев и кордельеров. Названия эти возникли от наименований монастырей, в помещении которых собирались члены клубов. Официальные названия их были иными: якобинский клуб назывался «Общество друзей конституции», а клуб кордельеров — «Общество друзей прав человека и гражданина». Эбер вступил в клуб кордельеров, членами которого состоял его друг и единомышленник Пьер-Гаспар Шометт.

     Благодаря своему умению говорить пламенные речи, а также «неистовому горящему взгляду»²⁸, Эбер быстро завоевал популярность и среди членов клуба, хотя современники отзывались о нем так: «Вечно саркастическая ухмылка, не предвещающая ничего доброго... Интеллектуал, многие его назвали бы интересным собеседником, но приятным - вряд ли. Резкий, неистовый, человек крайних взглядов»²⁹.

     Измена короля, как считали революционеры, вновь породила острый политический кризис внутри страны. Клуб кордельеров тут же возглавил движение народных масс, которые настаивали на отрешении изменника от власти. «17 июля по призыву клуба кордельеров тысячи и тысячи парижан, главным образом рабочие, а также ремесленники, собрались на Марсовом поле. Они ставили свои подписи под петицией, составленной Эбером, которая требовала низложения короля и предания его суду.